...Сдохла карта сбера, и я пошла ее сегодня менять. Район застроили еще при мне, но тогда еще не обжили, в новых домах на первых этажах было пусто, сдавались площади под магазины и салоны. Огромный квартал пустых пыльных витрин с объявлениями. "Сдается, сдается, сдается"...
Меня не было восемь лет, за это время почти все площади сдали, теперь там разноцветные веселые вывески. Я шла, вертела головой, изучала местность.
И думала, как водится, про Бурцева. Как мы раньше здесь гуляли, дышали воздухом, пили пиво, среди старых живописных бараков, и огромных деревьев, ровесников наших родителей.
Шла и вдруг увидела зеленый забор, который чудом сохранился, вспомнила, как мы шли вдоль этого забора по тротуару, и говорили о любви, вернее о нашей любви, не о любви вообще. Это был очень такой совсем наш, внутренний разговор, его никому не перескажешь, такой он был жгуче-откровенный, мы оба были серьезны и бледны от настигшей нас страсти и говорили какие-то обжигающие слова, и нас обоих трясло и топило, и это было так глубоко, так захватывающе, и так сладко - утробой ощущать, насколько мы сейчас заодно...
Сбер оказался закрыт, выходной в понедельник, что странно, я изучила расписание и пошла обратно.
Увидела зоотовары, увидела маникюрный салон, все рядом, зашла в один из сетевых супермаркетов, купила топленого молока для кофе, поискала свой кофе, не нашла, он был только в Евроспаре на Южной, а здесь его нигде нет, кофе Today, вот странно, я открыла этот сорт лет 10 назад у себя в Мытищах, он здесь продавался в закрытом нынче сельпо. И Бурцева на него подсадила. Мы с ним пили сорт Today ineo, потом он пропал, и Бурцев сказал что Today Арабика ему не нравится, и нашел какой-то другой кофе, итальянский, я так и не выучила название.
Я никогда не интересовалась ничем внешним, мне всегда было все равно, где что продается и что покупать. Где бы я ни жила, на Белорусской, в Мытищах, на Южной - я всегда осваивала ближайшую торговую точку и покупала, что есть. А Бурцев был совсем другим. Он был служебно-разыскная собака, сам себя так называл. Где бы он ни оказывался, ему срочно надо было всё оббегать и обнюхать, и всё разузнать.
Он и мне все время говорил радостным, детски счастливым тоном: "Нинка, неужели тебе не интересно? Жить надо с интересом, с удовольствием, с комфортом!"
Я улыбалась в ответ и отвечала ровно: "У меня для этого есть ты," - но меня раздражал его ликующий тон, во мне возбухал ядовитый бабский протест, ощеривался частоколом животной алчности, пытаясь разорвать нежную близость наших душ, навевал низкое. Ага, думала я. За мой счет ты хочешь жить с интересом, собака. Отстань!
Слава Богу, я почти не проговаривала эти гадости явно, мне хватало любви, ума и сочувствия не произносить их вслух. Но сама постоянно спотыкалась об них.
И только сегодня, бредя по кварталу сквозь морозный, пронизывающий ветер, вдоль зеленого забора, вдоль ярких незнакомых вывесок, вдоль всего нашего счастливого прошлого, я вдруг подумала:"Он же меня жалел!"
Он жалел меня, не умеющую жить с удовольствием, с комфортом, с интересом!
Он пытался сказать мне "Я так люблю тебя, бедняжка! Очнись, открой глаза!"
Я открыла глаза, Сережка.
Я тоже очень люблю тебя.
Спасибо, что ты был.