Нина Васильевна проснулась раньше обычного. За окном ещё не рассвело, только сероватая мгла висела над двором, и первые воробьи уже возились в голых ветках старой липы. Она лежала, глядя в потолок, и никак не могла нащупать причину той тревоги, что с ночи поселилась у неё под рёбрами. Всё как будто было в порядке: таблетки выпиты, давление с вечера нормальное, Серёжа с Ларисой с ночи дома. Но что-то не так. Вот именно что-то, а что — не поймёшь.
Она поднялась, нашарила тапочки, накинула халат. На кухне поставила чайник и встала у окна, держась обеими руками за подоконник. Во дворе фонарь мигал и не мигал, а просто горел — холодным, синеватым светом, который делал всё вокруг немного мертвее, чем оно было на самом деле.
Чайник закипел. Нина Васильевна налила кипятку, бросила пакетик — и вдруг услышала из-за стены приглушённые голоса. Серёжа с Ларисой разговаривали. Она не прислушивалась нарочно, просто стены в квартире были тонкие, всегда такими были, ещё с тех пор, как они с Колей сюда въехали, молодые и счастливые, с двумя детьми на руках.
— Я же говорю, поговори с ней сегодня, — голос Ларисы был не злой, но твёрдый, как прихлопнутая крышка. — Чего тянуть.
— Ну дай я сам. Не нужно давить.
— Серёж, мы уже три месяца ждём. Три месяца.
Нина Васильевна осторожно опустила кружку на стол.
За завтраком Лариса была подчёркнуто вежливой. Предложила яйца, спросила, не нужно ли купить хлеба. Серёжа сидел молча, ел быстро, глаз не поднимал. Нина Васильевна смотрела на него — на сына, которого сама поднимала после школы, сама везла на все секции и кружки, сама потом помогала с институтом, когда Коля уже заболел, — и думала: что же ты такой чужой сегодня?
— Мам, — сказал он наконец, отодвинув тарелку, — нам поговорить надо.
— Говори.
Он помял в руках салфетку.
— Тут такое дело… Мы с Ларой думали-думали и решили квартиру сделать. Ну, ремонт хороший. У Лары отец деньги предлагает, часть. Но нам всё равно не хватает.
Нина Васильевна молча ждала.
— В общем, — он не поднял взгляда, — папина квартира стоит пустая. Мы её хотим продать.
— Папина квартира оформлена на меня и на Катю. Ты это знаешь.
— Знаю. Поэтому и говорю. Хотели попросить тебя переоформить на нас свою долю.
— А Катина доля?
Тут вмешалась Лариса. Она стояла у раковины, спиной к ним, но повернулась:
— Катя не обеднеет. У неё муж зарабатывает хорошо, дети здоровые. А нам эти деньги нужнее.
Нина Васильевна почувствовала, как в груди что-то медленно стягивается. Не боль ещё, но уже близко.
— Вы думали, — сказала она ровно, — что я свою долю переоформлю на вас. А сама где буду?
Серёжа поднял глаза.
— Ну, мам… ты же здесь живёшь. У нас.
— Живу. А если завтра ты мне скажешь, что и здесь места нет?
— Мам, ну зачем сразу вот так…
— Нет, ты ответь.
Он замолчал. Лариса снова отвернулась к раковине.
Нина Васильевна встала, собрала свою посуду, вымыла аккуратно под краном. Потом пошла к себе в комнату, тихо прикрыла дверь.
Она сидела на краю кровати и смотрела на фотографию на комоде. Серёжа лет пяти, с мороженым, щёки перемазаны. Катя рядом — старшая, серьёзная, держит его за руку. И сама Нина Васильевна, молодая, смеётся. Коли на фото не было — он снимал.
Телефон она взяла не сразу. Долго держала в руках, смотрела на Катин номер. Потом всё же нажала.
— Мам, привет! — дочь отозвалась сразу, голос бодрый, немного запыхавшийся, как будто только что поднялась по лестнице. — Что-то случилось?
— Нет, ничего. Просто так позвонила.
— А голос у тебя… мам, ты чего?
— Катюш, ты сегодня занята?
— С утра на работе, а после обеда свободна. Приехать?
— Приезжай, — сказала Нина Васильевна. — Я пирог сделаю.
Она испекла пирог. С яблоками, на кефире, как всегда делала — и Серёжа обожал этот пирог, и Катя, и вообще все, кто хоть раз его пробовал. Пока он пёкся, она навела в кухне порядок, протёрла полки. Руки двигались сами, а в голове всё кружилась одна мысль, тихая и острая: как он мог.
Катя приехала около трёх. Вошла, сразу учуяла запах — и улыбнулась.
— Яблочный? — она сбросила куртку на вешалку, обняла мать. — Мам, у тебя руки холодные.
— Садись, — сказала Нина Васильевна. — Чаю налью.
Они сели за стол. Нина Васильевна разрезала пирог, разлила чай. Катя молча ела, поглядывала на мать.
— Ну, — сказала она наконец, — рассказывай. Раз уж позвала.
И Нина Васильевна рассказала. Без лишних слов, только то, что было: утренний разговор, Лариса у раковины, фраза про «не обеднеет».
Катя слушала молча. Когда мать закончила, она опустила вилку.
— Он так и сказал? — медленно переспросила она. — «Дочь не обеднеет»?
— Лариса сказала. Но он не возразил.
Катя встала, прошлась по кухне. Потом остановилась у окна.
— Мам, ты понимаешь, что это не про ремонт?
— Понимаю.
— Это они хотят тебя отсюда убрать. Получить деньги — и чтобы ты куда-нибудь делась.
— Катюш…
— Нет, мам, не «Катюш». — Голос у дочери был тихий, но в нём звучало что-то жёсткое, чего Нина Васильевна раньше в ней не слышала. — Папина квартира — это наше наследство. Наше с тобой. И я на неё права не меньше, чем он.
Нина Васильевна молчала.
— Ты моё согласие им не давай, — сказала Катя. — Слышишь? Вообще ни о чём не договаривайся, пока я не поговорю с юристом.
Серёжа вернулся с работы поздно. Нина Васильевна уже была у себя, читала, вернее, держала книгу и смотрела в одну точку. Он постучал, заглянул:
— Мам, ты не спишь?
— Нет. Заходи.
Он вошёл, остановился посреди комнаты. Огляделся — будто не знал, куда себя деть. Потом присел на стул у стола.
— Лара сказала, что я неправильно сегодня всё объяснил.
— А как правильно?
Он помолчал.
— Мам, мы правда в деньгах сейчас. Кредиты, машина сломалась, Лара в декрет скоро. Нам надо как-то выходить.
— Серёжа, — сказала Нина Васильевна, — я всё понимаю. Но папина квартира — это не ваш кошелёк. Там есть и Катина доля, и моя.
— Ну Катя-то согласится, если ты согласишься.
— Катя уже говорила с тобой на эту тему?
— Нет, я просто думаю.
— Не думай за других людей.
Он потёр лицо ладонями. Нина Васильевна смотрела на него — и видела одновременно того пятилетнего мальчика с мороженым, и этого усталого, немного растерянного мужика, который не знает, как выкрутиться, и придумал самый простой выход.
— Серёжа, — сказала она, — ты помнишь, как папа заболел?
— Помню.
— Я тогда работала на трёх работах. Три года. Ты в институте учился, Катя только замуж вышла. Я никому ни слова не сказала, что мне плохо. Тянула — и тянула.
Он молчал.
— Папина квартира — это всё, что от него осталось. Понимаешь? Не просто стены. Это то, что мы с ним вместе нажили.
— Мам, ну он бы не хотел, чтобы она пустая стояла…
— Не говори мне, чего бы он хотел, — она произнесла это тихо, но так, что он замолчал на полуслове. — Ты его не хоронил. Я хоронила.
В комнате стало очень тихо.
— Прости, — сказал он наконец. — Я не подумал.
— Иди спать, — сказала Нина Васильевна. — Завтра поговорим.
Но завтра вышло иначе. Утром, когда Нина Васильевна ещё пила чай на кухне, пришла Лариса. Уже одетая, с сумкой — видимо, собиралась на работу. Налила себе кофе, встала напротив.
— Нина Васильевна, — начала она, — я хочу, чтобы вы меня правильно поняли.
— Слушаю, Лариса.
— Мы не пытаемся вас обидеть. Просто ситуация такая, что без посторонней помощи нам не справиться. А квартира пустует. Её и сдать можно было бы — вот и деньги.
— Почему вы мне раньше не предложили её сдать?
Лариса чуть замялась.
— Ну… мы думали, продать выгоднее.
— То есть сначала всё решили, потом пришли ко мне.
— Нина Васильевна, не надо так…
— Как — так?
Лариса поставила кружку.
— Вы живёте у нас. — Голос её стал суше. — Мы вас кормим, за коммуналку платим. Это ведь тоже чего-то стоит.
Нина Васильевна медленно отодвинула свою чашку.
— Лариса, — сказала она, — я помогаю вам по дому каждый день. Готовлю, убираю. Когда у вас была больница — я здесь сидела, не спала. Это тоже чего-то стоит.
— Ну это другое.
— Ничего не другое. Это то же самое. Только вы это в счёт не берёте.
Лариса ушла на работу, хлопнув дверью. Нина Васильевна ещё немного посидела за столом, потом достала телефон и снова позвонила Кате.
Дочь приехала быстро, вместе с мужем Андреем. Тот был немногословный, но толковый — работал в строительной фирме, знал, как считают деньги. Они сели втроём на кухне, и Андрей разложил всё коротко и по-деловому.
— Рыночная стоимость квартиры сейчас такая-то, — сказал он. — Если продавать, треть — ваша, треть — Катина, и только треть — Серёжина, потому что он унаследовал только свою долю. Никакого большинства у него нет.
— Но я прописана здесь, — напомнила Нина Васильевна.
— Это ничего не меняет. — Андрей говорил спокойно, без лишних эмоций. — Без вашего согласия он ничего сделать не может. Вообще ничего.
Катя сидела рядом и молчала, но рука у неё лежала на руке матери — тёплая, твёрдая.
— Мам, — сказала она, — ты сейчас куда хочешь? Остаться здесь или переехать к нам?
Нина Васильевна посмотрела на дочь.
— К вам — это хлопоты.
— Никаких хлопот. Комната есть, места хватает.
— Мне неудобно.
— Мама. — Катя слегка сжала её руку. — Ты мне когда-нибудь говорила, что тебе неудобно вставать ночью с нами, когда мы болели?
— Это другое.
— Это то же самое.
К вечеру Серёжа позвонил Кате сам. Нина Васильевна не слышала, что он говорил, только видела, как дочь стоит в прихожей и отвечает сдержанно, коротко. Потом дочь зашла на кухню.
— Он просит прощения, — сказала она. — Говорит, что Лара его накрутила, что сам бы так не сделал.
— Может, и так.
— Мам, ты ему веришь?
Нина Васильевна подумала.
— Я в него верю, — сказала она. — В то, что он нормальный человек. Только слабый немного. Всегда был — ещё с детства. Его легко уговорить.
Катя присела напротив.
— Ты злишься?
— Злюсь. — Нина Васильевна не отвела взгляда. — Ещё как злюсь. Но это моя злость, она пройдёт. Страшнее другое.
— Что?
— Что он позволил себе так со мной говорить. Что это вообще стало возможным. Вот это не сразу пройдёт.
Они помолчали.
За окном уже стемнело. Зажглись фонари во дворе — тот же синеватый холодный свет, что и с утра. Только теперь он казался не таким мёртвым. Может, просто глаза привыкли.
— Поедешь к нам? — спросила Катя.
— Поеду, — сказала Нина Васильевна. — Дня на три. Пусть они тут подумают.
Она собрала сумку сама, без спешки. Достала из шкафа тёплый свитер, взяла лекарства, любимую кружку — ту, в синий горошек, с которой пила чай каждое утро вот уже лет двадцать. Катя стояла в дверях комнаты и молчала.
Серёжа вышел из гостиной, когда они уже одевались в прихожей. Стоял у стены, смотрел на мать. Вид у него был такой, какой бывает, когда человек уже понял, что натворил, но слов ещё не нашёл.
— Мам, — сказал он.
— Серёжа.
— Ты надолго?
— Не знаю. — Она застегнула пуговицы на пальто, подняла сумку. — Когда буду готова разговаривать — позвоню.
— Я не хотел тебя обидеть.
Нина Васильевна посмотрела на него — долго, внимательно. На взрослого сына, в котором всё ещё угадывался тот мальчик с мороженым.
— Хотел или не хотел — а обидел. — Голос у неё не дрогнул. — Ты подумай над этим. Спокойно, без Ларисы. Сам.
Она вышла. Катя шла рядом, придерживала её за локоть на ступеньках — там, где плитка немного скользила после дождя.
Во дворе пахло прелой листвой и осенью. Андрей ждал у машины, открыл заднюю дверь, помог с сумкой. Нина Васильевна села, прислонилась к спинке кресла. В груди всё ещё жило то самое утреннее сжатие — но теперь оно было другим. Не тревогой, а просто усталостью. Тяжёлой, честной, которую не стыдно признать.
Катина квартира встретила её теплом и запахом жареного лука — Андрей, оказывается, успел поставить на плиту суп ещё до их приезда. Нина Васильевна разулась, прошла в комнату, которую они ей отвели, — небольшую, светлую, с белыми занавесками.
Поставила кружку на тумбочку. Достала фотографию из сумки — ту самую, с комода: Серёжа с мороженым, Катя рядом, она смеётся.
Поставила её на тумбочку рядом с кружкой. Посмотрела.
— Катя! — позвала она.
Дочь заглянула в дверь.
— Мам, что?
— Суп скоро будет готов?
Катя улыбнулась.
— Минут двадцать. Иди пока руки мой.
Нина Васильевна поднялась, разогнулась, поправила волосы. За окном горели городские огни, мягкие и оранжевые — совсем другие, чем тот синеватый фонарь во дворе утром.
Она пошла в ванную.
Жизнь продолжалась. И это, как она давно уже знала, само по себе было немало.