Начало здесь,👇
Она молча кивнула. Она и сама знала, где слабо.
— А у тебя что? — спросила она, кивнув на груду листов на подоконнике.
— Да ерунда. Про любовь.
— Ну-ну.
Он нехотя протянул ей несколько мятых листов, исписанных его мелким, летящим почерком. Она читала быстро, иногда останавливаясь и прищуриваясь.
— Врешь, — сказала она, откладывая листы. — Это не про любовь. Это про то, что ты боишься выходить на улицу по утрам.
Он хмыкнул, не обидевшись. Достал из шкафа початую бутылку коньяка, плеснул себе в остывший чай.
— Будешь?
— Налей. Только не в чай..
Они сидели друг напротив друга. Он — взлохмаченный, в растянутом свитере, с въевшимся табачным дымом в пальцах. Она — собранная, с высокой косой, в которой уже серебрились первые нити, совсем не похожие на снег за окном.
— Слушай, — вдруг сказал он, глядя на нее поверх чашки. — А ведь никто не поймет. Никто, кроме тебя. Почему я не могу написать просто «дождь», а пишу «водяная пыль времени». И почему ты не можешь написать «мне грустно», а ищешь рифму к слову «космос».
— Потому что мы графоманы, — усмехнулась она, но глаза остались серьезными.
— Нет. Потому что мы дышим одним воздухом. Там, на высоте, где его мало.
Она допила коньяк, закусила корочкой лимона, которую нашла в блюдце.
— Дописывай эту строфу про горло, — сказала она, вставая. — И выброси плед на пол. Спи уже на кровати, как человек.
— А ты?
— А я пойду. Искать рифму к слову «космос».
Она уже натягивала сапоги в прихожей, когда он крикнул из кухни:
— Там нет рифмы! Там только пустота!
Она улыбнулась в воротник пальто и тихо закрыла за собой дверь. Снег падал, заметая следы, делая мир чистым листом. А в груди, там, где еще минуту назад сидела холодная усталость от чужой строфы, вдруг разлилось тепло. Она знала, что он не выбросит плед. И что завтра утром он пришлет ей сообщение: «А «зима» рифмуется с «разумом». Спасибо».
Весна ворвалась в город неожиданно, как случайная рифма в строгом верлибре. Сосульки плакали на карнизах, асфальт парил, и даже его прокуренная кухня наполнилась каким-то неуместным, навязчивым светом.
Она пришла с синяками под глазами и пачкой «Беломора» в кармане куртки.
— Ты чего? — спросил он, глядя, как она молча лезет на подоконник, свешивает ноги и закуривает прямо в форточку, хотя раньше никогда не курила при нем.
— Строфу убила, — коротко ответила она.
— Какую?
— Ту самую. Про горло. Она была фальшивой. Я три ночи пыталась ее реанимировать, а сегодня поняла — она мертворожденная. Всю поэму теперь переписывать.
Он не стал говорить, что это нормально. Не стал утешать. Вместо этого порылся в куче хлама на антресолях и извлек на свет божий старый проигрыватель и потрепанный конверт с пластинкой Окуджавы.
— Слушай, — сказал он. — Тут про Арбат. И про дураков, которые согласны жить без выгоды.
Она спрыгнула с подоконника, затушила бычок в жестянку с чахлым цветком (цветок, кстати, неожиданно зацвел мелким белым горошком) и села на пол, привалившись спиной к батарее.
Иголка зашипела, и комната наполнилась хрипловатым голосом.
Они молчали до самой темноты. Иногда он подливал ей чай, иногда она переворачивала пластинку. Говорить было не о чем. Все важное было в паузах между строчками, в скрипе половиц, в том, как за окном зажигались окна в соседнем доме.
— Знаешь, — сказала она, когда пластинка кончилась и иголка принялась мерно постукивать по пустому кругу. — А ведь я тебе завидую.
— Чему? — удивился он.
— Ты можешь не писать. У тебя внутри есть что-то, кроме стихов. Чайник, цветок, Окуджава.
А у меня — только слова. И когда слова врут, внутри — пустота. Та самая, про которую ты говорил зимой.
Он долго молчал. Потом встал, подошел к подоконнику, оторвал один белый цветок от своего чахлого растения и молча протянул ей.
— Это и есть пустота, — сказал он. — Просто она цветет, если за ней следить.
Она взяла цветок, покрутила в пальцах, понюхала. Пахло ничем. То есть совершенно ничем. И от этого почему-то стало легко.
— Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Пойду убивать строфу дальше. Если я через три дня не объявлюсь — приди и проверь, дышу ли я.
— А как я проверю?
— По губам. Если шевелятся — значит, ищу рифму. Жива.
Она ушла, а он еще долго сидел на полу, слушая тишину. Потом взял телефон и набрал:
«Слово „цветок“ рифмуется с „потолок“. Потому что оба выше нас. Дыши».
Она прочитала сообщение только утром, когда, продрав глаза после бессонной ночи, увидела, что мертвая строфа вдруг ожила и встала на место. Сама. Потому что ночью ей приснился чахлый цветок, пахнущий пустотой.
Лето они почти не виделись. Она уехала в деревню к тетке — «лечить голову тишиной», как она сказала в редком телефонном разговоре. Он остался в городе, писал какую-то халтуру для заказчиков и иногда, просыпаясь в три ночи, ловил себя на том, что прислушивается: не скрипит ли домофон.
В сентябре она вернулась. Загорелая, похудевшая, с рюкзаком, полным яблок, и новым циклом стихов.
— Читай, — сказала она, кидая на стол тонкую, но увесистую рукопись.
Он читал весь вечер. Яблоки пахли осенью, за окном моросил дождь, цветок на подоконнике разросся и занял полбанки, пустив длинные зеленые усы.
— Это хорошо, — сказал он наконец. — Это очень хорошо. Ты нашла, куда деть ту строфу.
— Я ее не нашла. Я ее отпустила, — улыбнулась она. — Ты был прав. Иногда словам нужно дать умереть, чтобы родились другие.
Он разлил по чашкам остывший чай, плеснул коньяка из початой бутылки — той самой, зимней.
— У меня для тебя тоже новость, — сказал он, немного смущаясь. — Мне предложили книгу. Первую.
Она замерла с чашкой у губ.
— Ты шутишь?
— Нет. Собрали тот цикл, про любовь, помнишь? Сказали, что это «свежо и больно». Я, когда услышал, чуть не рассмеялся. А потом подумал: наверное, это ты меня научила не врать.
Она поставила чашку, подошла и молча обняла его. Коротко, по-дружески, хлопнув по спине. Он уткнулся носом в ее волосы, пахнущие дымом костра и яблоками.
— Слушай, — сказала она, отстраняясь. — А ведь тогда, зимой, ты спросил, почему мы не можем писать просто. А теперь я знаю ответ. Потому что просто — это когда есть кому рассказать правду. Не для книги. А просто так. Под коньяк с чаем.
Они снова сели на пол, привалившись к батарее. Дождь стучал по карнизу, где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
— Знаешь, что я поняла за это лето? — спросила она. — Что стихи — это только половина. Вторая половина — это тот, кто их прочтет и скажет: «Здесь слабо». И не соврет.
— И тот, кто даст тебе цветок, который пахнет ничем, — добавил он.
— И это тоже, — улыбнулась она.
Они замолчали. Долго, тепло, уютно. Потом он встал, подошел к подоконнику, оторвал от разросшегося куста самый длинный ус с крошечным белым бутоном и протянул ей.
— На память о лете, — сказал он.
— А ты?
— А у меня еще много. Видишь, как разрослась пустота.
Она взяла росток, завернула в салфетку и спрятала в рюкзак, рядом с рукописью.
— Я пойду, — сказала она. — Поздно уже.
— Иди. Только обещай, что если я умру, ты допишешь за меня последнюю строфу.
— Не дождешься, — фыркнула она. — Ты еще на той неделе говорил, что будешь жить вечно. Потому что боишься утренних улиц.
— Это я тогда врал, — усмехнулся он. — Утренних улиц я не боюсь. Я боюсь, что однажды утром ты придешь, а мне нечего будет тебе дать. Ни цветка, ни строчки.
Она уже стояла в прихожей, застегивая сапоги. Подняла на него глаза — серьезные, чуть влажные.
— Глупый, — тихо сказала она. — У тебя всегда будет чай.
И ушла.
А он еще долго стоял у окна, глядя, как она пересекает двор, как останавливается на секунду под фонарем, поднимает голову к его окну, машет рукой и исчезает в темноте.
Потом подошел к столу, взял ее рукопись, перечитал последние строки. Там было про осень, про дождь и про то, что «рифма к слову „космос“ все-таки есть, и это — „я“».
Он усмехнулся, положил листы на подоконник рядом с цветком, погасил свет и остался сидеть в темноте, слушая дождь.
А наутро пришло сообщение: «Спасибо за росток. Посадила в теткином саду. Пусть цветет. И ты цвети, графоман».
И он вдруг понял, что это и есть та самая рифма, которую они оба искали всю жизнь. Не к слову «космос». А к слову «жизнь».
Конец
#литературныезарисовки #дружба #поэты #творчество #прожизнь #осеньвгороде #петербург #москва #вдохновение #рифма #короткиеистории
✨ Хочешь ещё тёплых историй о тех, кто ищет рифмы и находит друг друга?
Подписывайся, здесь всегда пахнет чаем, коньяком и цветами на подоконнике 🌿 Будем врать, что не боимся утренних улиц, и дарить друг другу строчки.
Ваш вечный графоман 💌