— Оля, а это что такое у тебя? — Виталий, довольно причмокивая после третьей рюмки домашней наливки, вдруг протянул руку и ощутимо, по-хозяйски ущипнул меня за бок.
Прямо над поясом юбки, там, где ткань немного натягивалась, когда я сидела.
Сделал он это при гостях, громко и совершенно беззастенчиво.
— Виталь, ты чего? — я попыталась мягко убрать его ладонь, словно смахнуть назойливую осеннюю муху, но он не унимался.
Пальцы мужа, похожие на короткие пережаренные сардельки, снова сжались на моей талии, причиняя не столько боль, сколько жгучую обиду.
— Не, ну ты посмотри! — обратился он к нашему соседу Геннадию, сидевшему напротив и уже нацелившемуся вилкой на селедку под шубой. — Я ей говорю: «Оля, хватит булки на ночь трескать». А она мне: «Это возраст, гормоны».
Виталий рассмеялся, и его живот заколыхался в такт смеху, натягивая пуговицы парадной рубашки до опасного предела.
— Какие гормоны? Это лень-матушка! — заключил он, победно обводя взглядом стол.
— Виталий, прекрати, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как предательская краска заливает шею и щеки.
Геннадий неловко хихикнул, уткнувшись в тарелку, словно узор из майонеза стал самым интересным зрелищем в мире.
Его жена, Лариса, деликатно отвела взгляд и принялась поправлять салфетку, делая вид, что ничего не происходит.
— А что прекрати? — Виталий явно вошел в раж и не собирался останавливаться, чувствуя себя центром внимания. — Правду говорить нельзя? У тебя кожа висит!
Он снова ткнул пальцем мне в бок, словно проверял готовность дрожжевого теста.
— Вот тут, смотри, прямо валиком нависает, — продолжал он просветительскую работу. — Как у шарпея складки. Некрасиво же, Оль.
В комнате повисла тяжелая, липкая пауза, которую нарушал только звук работающего холодильника на кухне.
— Я же для тебя стараюсь, — добавил он менторским тоном, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Женщина должна следить за собой, чтобы мужу было приятно глазу, это закон природы.
Я посмотрела на него.
Внимательно, словно видела впервые за тридцать лет брака.
Шестьдесят два года.
Живот, нависающий над брюками, как грозовая туча над горизонтом.
Второй подбородок, плавно перетекающий в шею, а затем сразу в покатые плечи, минуя какие-либо рельефы.
Лысина, блестящая от духоты и сытной еды в свете люстры, как намазанный маслом блин на Масленицу.
— Значит, приятно глазу? — переспросила я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно даже для меня самой.
Внутри что-то переключилось, словно тяжелый тумблер в механизме шлюза с грохотом встал на место.
Больше не было ни стыда, ни желания сгладить углы, ни привычного терпения.
Осталась только прозрачная ясность.
— Конечно! — Виталий самодовольно похлопал себя по груди, издав глухой звук. — Вот я. Я же держу форму!
— Какую форму? — уточнила я, не сводя с него взгляда.
— Мужскую! — он гордо выпрямился, насколько позволял позвоночник. — Каждое утро — зарядка, гантели по пять минут махаю, я в тонусе.
Он попытался втянуть живот, чтобы продемонстрировать этот самый тонус.
Получилось плохо и неубедительно.
Живот лишь слегка дернулся, испуганно колыхнулся и вернулся на законное место, продолжая нависать над пряжкой ремня, которая врезалась в плоть.
— Мужик должен быть орлом, а не мешком с картошкой, — подытожил он свою лекцию.
— Орлом, говоришь? — я медленно, стараясь не делать резких движений, встала из-за стола.
— Ты куда? Обиделась, что ли? — крикнул он мне вслед, наливая себе еще наливки. — На правду не обижаются, Ольга! Худеть надо, а не губы дуть!
Я вышла в коридор, где пахло старой одеждой и обувным кремом.
Там, на стене, висело наше старое, еще родительское зеркало.
Тяжелое, в массивной овальной деревянной раме, оно помнило нас молодыми и стройными.
Я решительно сняла его с мощного гвоздя.
Оно было увесистым, килограммов пять, не меньше, рама больно врезалась в ладони.
Но я этого веса сейчас совершенно не чувствовала, словно несла пушинку.
Я вернулась в комнату, держа зеркало перед собой двумя руками, как средневековый щит.
Или как приговор, который обжалованию не подлежит.
Гости замерли с вилками у ртов, Лариса даже забыла закрыть рот, в котором виднелся кусочек маринованного огурца.
— Виталий, встань, — сказала я тихо, но так, что спорить никому не захотелось.
— Зачем? — он искренне удивился, но, видя мое каменное лицо, решил не испытывать судьбу. — Ну встал, и что? Танцевать будем?
— Нет, — я подошла к нему вплотную, чувствуя запах лука и алкоголя. — Будем любоваться орлом.
Я сунула тяжелое зеркало ему прямо в нос, заставив отшатнуться.
— Держи.
Он машинально перехватил раму, его руки дрогнули от неожиданной тяжести.
— Оля, ты чего удумала? — в его голосе, до этого уверенном и громком, промелькнула первая нотка тревоги.
— Смотри, — скомандовала я тоном, которым обычно отчитывают нашкодивших котов. — Внимательно смотри.
Он растерянно уставился в свое отражение, которое слегка подрагивало в его руках.
— Ну вижу, я это, я, и что дальше?
— А теперь опусти взгляд ниже, — я жестко ткнула пальцем в стекло, прямо туда, где отражался его торс, обтянутый вспотевшей рубашкой. — Видишь вот это?
— Что? — он все еще пытался держать оборону.
— У тебя кожа висит! — громко и четко, с расстановкой произнесла я, копируя его интонацию пятиминутной давности. — И не просто висит, Виталик, она лежит.
— Оля! — он попытался опустить зеркало, его лицо начало багроветь.
— Нет, держи! — я нажала на нижний край рамы, заставляя его смотреть на себя. — Вот это, над ремнем, это что такое? Мышцы стального пресса?
Геннадий издал странный хрюкающий звук, пытаясь сдержать смех, и закашлялся в кулак.
— Нет, дорогой, это спасательный круг, — безжалостно продолжала я. — На случай, если мы будем тонуть в жире.
Виталий покраснел так, что стал похож на огромный переспелый помидор, который вот-вот лопнет.
— А вот это? — я указала на его бока, предательски выпирающие из брюк. — Это у нас крылья орла? Или это «ушки», как у откормленного поросенка перед Рождеством?
— Перестань! — зашипел он, пытаясь отвернуться. — Люди смотрят, ты чего меня позоришь!
— Пусть смотрят! — я повысила голос, перекрывая его шипение. — Ты же хотел правды? Ты же у нас главный борец за эстетику в этом доме!
Я сделала шаг назад, чтобы видеть картину целиком.
— Так давай разберем твою эстетику, — продолжила я. — Повернись боком к свету.
— Не буду я... — начал он, но осекся.
— Повернись! — рявкнула я так, что звякнули вилки на столе.
Он, словно под гипнозом, неловко переминаясь с ноги на ногу, чуть повернулся.
В зеркале отразился его профиль, далекий от античных идеалов.
И шея.
Точнее, полное ее отсутствие.
— Видишь вот эту тройную складку на затылке? — я говорила спокойно, как врач на осмотре. — Это шарпей, Виталик, причем чистокровный, с родословной.
Лариса уже не скрывалась — она уткнулась лицом в бумажную салфетку, и ее плечи мелко тряслись от беззвучного смеха.
— А вот тут, под подбородком? — я была неумолима. — Это зоб, как у пеликана, ты там рыбу прячешь про запас?
— Я мужчина! — жалко пискнул Виталий, и аргумент этот прозвучал слабо и неубедительно. — Мне можно!
— Ах, тебе можно? — я рассмеялась, но смех этот был холодным и коротким. — Значит, когда у меня после двоих детей и тридцати лет у плиты появилась одна складка — это позор, лень и «кожа висит»?
Я подошла к нему вплотную и посмотрела прямо в глаза.
— А когда ты, который тяжелее пульта от телевизора ничего десять лет не поднимал, превратился в дрожащий холодец — это «мужчина в самом соку»?
Я резко выхватила у него зеркало, так как руки его заметно устали.
Он стоял посреди комнаты — растерянный, помятый, с расстегнутой верхней пуговицей, которая наконец-то капитулировала, отлетела и закатилась куда-то под стол.
Весь его лоск и напускная важность слетели, как шелуха с луковицы.
Вся спесь «орла» испарилась без следа.
Передо мной стоял просто пожилой, рыхлый дядька, который вдруг понял, что король-то голый.
И весьма, весьма упитанный.
— Садись, — сказала я спокойно, ставя тяжелое зеркало на пол и прислоняя его к комоду. — И ешь.
Он тяжело плюхнулся на стул, который жалобно скрипнул под его весом.
— И чтобы я больше ни слова, ни полслова не слышала про мою фигуру, — сказала я, поправляя прическу перед тем самым зеркалом.
Я повернулась к нему и добавила совсем тихо:
— Иначе я повешу это зеркало прямо напротив твоего места за столом, будешь есть и смотреть, как жует твой пеликан.
Геннадий, уже совершенно не стесняясь и не боясь обидеть хозяина, хохотал в голос, вытирая слезы.
Виталий молча подцепил вилкой маленький маринованный грибочек.
Он жевал медленно, глядя исключительно в свою тарелку, стараясь стать меньше размером.
В комнате не было того тягостного напряжения, которое обычно висит в воздухе после семейных ссор.
Наоборот.
Стало легко и свободно.
Словно кто-то наконец открыл форточку в душной, прокуренной комнате и впустил свежий воздух.
Я села на свое законное место хозяйки дома.
Взяла лопаточку и положила себе огромный, неприлично большой кусок торта «Наполеон».
Тот самый, который я пекла вчера полдня, раскатывая коржи до прозрачности, и который собиралась мужественно не есть, «чтобы не толстеть».
Крем аппетитно вылез по бокам, коржи хрустнули под вилкой.
— Оль, передай мне тоже кусочек, побольше, — тихо попросила Лариса, протягивая тарелку. — К черту эту диету, живем один раз.
— И мне, — подмигнул Геннадий, наливая себе морса. — У меня тоже, кажется, крылья режутся, надо подкрепиться.
Виталий на секунду поднял глаза.
Посмотрел на меня с какой-то новой, опасливой уважительностью.
Потом перевел взгляд на торт.
Потом скосил глаза на зеркало, все еще стоящее у стены, как немой свидетель его поражения.
В нижней части зеркала отражались его ноги под столом в носках разного цвета.
Один был черный, а другой темно-синий, почти фиолетовый.
Орел, блин, комнатный.
— Прости, Оль, — буркнул он, не поднимая глаз от скатерти. — Ляпнул не подумав, бес попутал.
— Ешь, Виталик, ешь, — я с наслаждением откусила кусок торта, чувствуя вкус заварного крема. — Тебе силы нужны.
Он вопросительно поднял бровь.
— Гантели поднимать, — пояснила я с улыбкой. — Ты же у нас спортсмен.
Вечер продолжался своим чередом, потекли обычные разговоры о ценах, даче и погоде.
Но что-то изменилось безвозвратно в расстановке сил за этим столом.
Мой «идеальный» домашний критик вдруг сдулся и превратился в обычного человека.
Со своими слабостями, страхами и многочисленными складками.
И знаете что?
Этот торт был чертовски вкусным.
Самым вкусным за последние двадцать лет моей жизни.
С того вечера зеркало так и осталось стоять в комнате, я не стала его убирать.
Виталий теперь, проходя мимо него, каждый раз невольно втягивает живот и расправляет плечи.
А про мою «висящую кожу» он больше не вспоминал ни разу.
Видимо, боится разбудить пеликана.