Аркадий возник за спиной бесшумно, как сквозняк, и уткнулся носом мне в затылок. Я едва не выронила половник в кастрюлю с кипящим красным варевом, от неожиданности дернувшись всем телом.
— Ты пахнешь как она, — прошептал он, и в этом звуке было что-то липкое, собственническое, словно пролитый на скатерть сироп.
Меня передернуло не от щекотки, а от тона, которым это было сказано. Он говорил не со мной, он разговаривал с галлюцинацией.
— Кто — она? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя прекрасно знала ответ.
Аркадий отстранился, и его глаза затуманились той самой мечтательной поволокой, от которой мне в последнее время хотелось лезть на стену.
— Ева, — выдохнул он с придыханием, закатывая глаза. — Моя первая. Единственная... до тебя, конечно.
Этот призрак жил с нами в двушке третий месяц, переехав к нам сразу после свадьбы. Не физически, разумеется, а в бесконечных монологах моего мужа.
Её никто никогда не видел — ни его друзья, ни мама, ни соседи. «Мы жили уединенно, на севере, в лесном домике, она не любила людей», — так говорил Аркадий, и эта легенда была слишком удобной, чтобы ее проверить.
— И чем же я пахну? — я отложила половник и повернулась к нему, скрестив руки на груди. — Жареным луком или стиральным порошком?
— Свежестью, — он проигнорировал мой сарказм, глядя сквозь меня. — И дождем. Она всегда пахла озоном перед грозой.
Он развернулся и вышел из кухни, оставив меня наедине с гудящим холодильником. Нормальная жена ревнует к секретаршам или бывшим одноклассницам, а я ревновала к фантому, который, судя по описаниям, был помесью святой мученицы и фотомодели.
Через минуту Аркадий вернулся, торжественно неся в руках вешалку с чем-то, упакованным в плотный, мутный полиэтилен.
— Я хочу, чтобы ты это примерила, — его голос дрогнул, словно он предлагал мне корону Российской Империи.
Он сдернул чехол, и кухню мгновенно заполнил резкий, сладковатый дух нафталина и старых, выдохшихся духов. Это был тяжелый, душный аромат затхлости, от которого мгновенно зачесалось в носу.
Это было платье — бархатное, изумрудно-зеленое, с огромным кружевным воротником, какие носили, наверное, при царе Горохе или в плохих провинциальных театрах.
— Это её? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает холодное раздражение.
— Да, я сохранил, думал, никогда не достану, но сегодня... этот запах... Полина, надень его. Для меня.
Я посмотрела на платье, потом на мужа: у него было лицо капризного ребенка, который выпрашивает конфету, но в глазах стояло что-то жесткое. Это была не просьба, это был сценарий, которому я обязана была следовать.
— Аркаша, оно же... старомодное, и размер, кажется, не мой.
— Твой, — отрезал он, и в голосе прорезались металлические нотки. — Я вижу. У вас фигуры одинаковые. Просто один в один. Надевай.
Я взяла эту зеленую тряпку, бархат оказался неприятным на ощупь, шершавым, словно язык старой кошки.
— Хорошо, — сказала я, сжимая вешалку так, что пальцы онемели. — Но только один раз.
В спальне я натянула платье, молния на спине заела, но потом с треском застегнулась, сдавив ребра. Из зеркала на меня смотрела гувернантка из дешевого фильма ужасов: воротник душил, рукава нещадно жали в подмышках.
А запах въедался в кожу, словно сладкая гниль увядших цветов, пропитывая меня чужим прошлым.
— Полина! Ну где ты? — нетерпеливо крикнул Аркадий из кухни.
Я вышла к нему, чувствуя себя ряженой куклой на чужом празднике.
Он сидел за столом, уже расставив тарелки, но, увидев меня, замер и выронил вилку. Звякнуло громко, неприятно, разрезав кухонный уют.
— Боже... — прошептал он, поднимаясь. — Ева.
Он подошел ко мне, словно лунатик, и протянул руку, но не коснулся.
— Повернись.
Я повернулась, чувствуя, как деревянеет спина.
— Нет, не так, — нахмурился он, и лицо его исказилось недовольством. — Ева двигалась плавно, как река. А ты топаешь. Иди от бедра, мягче.
— Аркадий, я не Ева, — огрызнулась я. — Я Полина. И мне жмет этот антиквариат.
— Не говори так! — он вдруг схватил меня за плечи, больно впиваясь пальцами. — Не разрушай момент! Ты сейчас выглядишь как она. Просто молчи. Сядь и молчи.
Он практически силой усадил меня за стол.
— Ешь, — приказал он, указывая на тарелку. — Ева всегда ела очень аккуратно. Маленькими кусочками, почти не открывая рта.
Я посмотрела на него внимательно, впервые за полгода брака увидев перед собой не заботливого, немного чудаковатого мужчину, а безумного режиссера.
Он не искал жену. Он искал послушную актрису на роль своего выдуманного идеала.
И кастинг я прошла только что, сама того не желая.
— А Ева любила суп? — спросила я, с отвращением ковыряя ложкой в тарелке.
— Она обожала всё, что я готовлю, — улыбнулся он блаженной улыбкой. — И никогда не перечила. Она была идеальной. Понимала меня без слов.
— И где она сейчас? — вопрос вырвался сам собой, резкий, как пощечина.
— Ушла, — лицо его картинно помрачнело. — Просто исчезла, растворилась в тумане. Я думаю, она была слишком хороша для этого грубого мира.
Красиво, поэтично. И абсолютно лживо.
На следующий день я начала свое маленькое расследование, не вставая с дивана. Мне не нужны были детективы, достаточно было позвонить его тетке в Сызрань — Валентине Петровне, женщине простой и прямой, как шпала.
— Тетя Валя, а расскажите про Еву, — попросила я, когда мы обсудили погоду и ее радикулит.
В трубке повисла тяжелая пауза, нарушаемая лишь помехами связи.
— Про какую еще Еву, деточка?
— Ну, первую жену Аркаши. С которой они в тайге жили, в лесу.
Смех Валентины Петровны напоминал работу отбойного молотка — громкий, раскатистый, искренний.
— В какой тайге?! Ой, не могу! Аркашка? В лесу? Да он паука увидит — в обморок падает! Он же всю жизнь при мамке прожил, юбки ее не отпускал, пока та не померла три года назад. Никакой Евы не было. Книжек он перечитал любовных, фантазер хренов.
Я положила трубку, чувствуя не разочарование, а злую ясность.
Значит, Ева — это просто выдумка, собирательный образ, идеал, слепленный из героинь романов и собственных комплексов. Он придумал себе женщину, которой не существует, чтобы не мириться с недостатками живого человека.
Вечером он принес парик — черный, блестящий, с прямой челкой.
— У Евы были такие волосы, смоляные, — сказал он, выкладывая это синтетическое «гнездо» на стол. — Твой русый... он простоватый, слишком обычный. Примерь.
Я посмотрела на парик, потом на бархатное платье, которое он снова заботливо разложил на кресле, разглаживая каждую складку.
— Аркаша, — сказала я мягко, чувствуя, как внутри поднимается волна решимости. — Ты уверен, что хочешь увидеть Еву? По-настоящему?
— Больше всего на свете, — его глаза загорелись фанатичным блеском.
— Хорошо.
Я взяла парик, сгребла платье и ушла в ванную, уже зная, что буду делать. План созрел мгновенно — злой, веселый и беспощадный.
Если он хочет Еву — он её получит, но она ему не понравится.
Я густо подвела глаза черным, сделав их хищными, злыми, натянула платье и надела парик. Я расслабила мышцы лица так, чтобы уголки губ поползли вниз, а взгляд стал брезгливым и оценивающим — я помнила уроки актерского мастерства в студенческом театре.
Я вышла в гостиную, шаркая ногами и сутулясь.
Аркадий сидел на диване с бокалом вина, увидел меня и просиял, как начищенный пятак.
— Ева... — выдохнул он. — Ты вернулась.
Я подошла к нему, уперла руки в боки и сплюнула (понарошку, конечно) на ковер.
— Ну что, урод, — сказала я низким, прокуренным голосом. — Опять дешевое пойло глушишь?
Аркадий поперхнулся, вино выплеснулось на его светлые брюки, расплываясь темным пятном.
— Что? — его глаза округлились до размеров блюдец. — Полина?
— Какая я тебе Полина? — я смахнула со стола вазу с цветами, она с грохотом разлетелась на осколки. — Ты же сам меня звал. Еву звал. Я пришла. Люби, корми и не жалуйся!
Я подошла к нему вплотную и наклонилась так низко, что он вжался в спинку дивана, пытаясь стать частью обивки.
— Ты думал, я была тихоней? — зашипела я ему в лицо. — Думал, я любила твою стряпню и этот сарай в лесу? Да я ненавидела каждый день с тобой, нытик! Ты же мне всю молодость загубил своими соплями!
Аркадий побелел, губы его затряслись.
— Полина, прекрати, это не смешно... Ты пугаешь меня.
— А кто шутит? — я схватила его за галстук и резко дернула на себя. — Ты хотел памяти? Давай вспомним! Вспомним, как ты носки свои разбрасывал! Вспомним, как ты храпишь, что стены трясутся!
Я вошла в раж, я была не Полиной, я была Евой — той самой Евой, которая могла бы существовать, если бы жила с этим человеком в реальности.
Я показывала ему не картонную мечту, а живую женщину, уставшую от его эгоизма.
— Ты же ничтожество, Аркаша! — кричала я, расхаживая по комнате и пиная его любимые пуфики. — Ты выдумал меня, потому что ни одна живая баба тебе не дала бы! Ты меня слепил, а теперь мной же и помыкаешь? Платье надень? Парик надень? А морда у тебя не треснет?
— Сними это! — взвизгнул он фальцетом. — Сними немедленно! Ты всё испортила! Ева была святой!
— Ева была плодом твоего больного воображения! — рявкнула я в ответ. — А я живая! И мне это платье натирает!
Я с треском, не жалея старой ткани, рванула воротник, и бархат поддался с жалобным звуком рвущейся материи.
— Что ты делаешь?! — завопил он, бросаясь ко мне с ужасом в глазах. — Это реликвия!
— Это тряпка! — я сорвала парик и швырнула ему в лицо. — Тряпка, пропахшая нафталином и твоим бесконечным враньем!
Я стояла перед ним — растрепанная, с размазанной тушью, в разорванном зеленом платье, дыша тяжело и загнанно.
— Нет никакой Евы, Аркадий. Есть только ты и твой панический страх перед реальной жизнью. Ты не любишь меня. Ты любишь свой удобный глюк.
Он стоял, прижимая к груди черный парик, как убитого зверька, и смотрел на меня с ненавистью и обидой.
— Ты... ты чудовище, — прошептал он. — Ты разрушила всё. Она была здесь. Я почти почувствовал её присутствие.
— Ты почувствовал запах старого шкафа, — сказала я устало, чувствуя, как адреналин отпускает. — Я ухожу.
— Куда? — он растерянно моргнул, словно не понимал смысла слова.
— В реальность. Туда, где люди носят свою одежду и пахнут своими духами, а не мертвецами.
Я пошла в спальню, переоделась в джинсы и свитер, стащив с себя ненавистный бархат. Собрала сумку за пять минут — только самое необходимое, документы и ключи.
Когда я вышла в прихожую, Аркадий сидел на полу, пытаясь разгладить рваный воротник зеленого платья, что-то бормоча ему, успокаивая ткань, как живое существо.
Он даже не посмотрел на меня, полностью погрузившись в спасение своей иллюзии.
Я открыла дверь, и в лицо ударил воздух подъезда — смесь табака и жареной картошки.
— Знаешь, Аркадий, — сказала я напоследок, замирая на пороге. — А ведь Валентина Петровна права была.
Он поднял голову, взгляд был мутный, уже далекий.
— Что?
— В тайге тебе бы не выжить. Там звери чувствуют слабых и больных. А ты... ты сам себя ешь изнутри.
Я захлопнула дверь, отрезая путь назад.
На улице было сыро и серо, но мне этот пейзаж показался самым красивым на свете. Я глубоко вдохнула, наполняя легкие холодным воздухом, свободным от примесей чужого безумия.
Никакого нафталина, никакой сладкой гнили, только выхлопные газы и мокрый асфальт.
Я достала из сумочки свой флакончик с ароматом лимона и мяты и брызнула вокруг себя облако. Теперь я пахла собой, резко и узнаваемо. И это был единственный запах, который имел право на существование в моей новой жизни.