Ключ в замке повернулся со скрежетом. Опять.
Лидия Захаровна специально закрывает верхний замок на два оборота, хотя знает, что мой ключ заедает. Мелкая пакость, чтобы я, вернувшись после суточного дежурства, ещё пять минут танцевала у двери.
Я вздохнула.
Руки пахли спиртом и дешёвым кофе из автомата. Спина гудела. Хотелось просто лечь и закрыть глаза, но за дверью слышался голос свекрови.
— …Кушай, Павлик, кушай. Мать-то твоя опять где-то шляется, голодом ребёнка морит. Вот Леночка, первая жена папы, она всегда сама пюре делала, через ситечко протирала. А эта — банку открыла и сунула.
Я замерла.
Павлику четыре года. Он всё понимает.
Наконец замок поддался. Я вошла в квартиру, стараясь не хлопать дверью.
В коридоре стоял запах жареной мойвы. Тяжёлый, масляный, он въедался в одежду моментально. Лидия Захаровна знала, что меня тошнит от этого запаха.
— Явилась, — свекровь вышла из кухни, вытирая руки о передник. — Тише ты топаешь, ребёнок мультики смотрит.
— Здравствуйте, Лидия Захаровна. Я на работе была. Антон знает.
— Работа… — она фыркнула, оглядывая меня с ног до головы, как грязную тряпку. — У Леночки тоже работа была, в банке. И ничего, дом блестел. А у тебя по углам пыль клубится.
Я молча прошла в ванную.
Спорить бесполезно.
Квартира эта — «трёшка» в сталинском доме — считалась территорией свекрови. Мы с Антоном и Павликом занимали дальнюю комнату.
Антон говорил: «Потерпи, Вера. Мама старая, ей внимание нужно. Зато за аренду не платим, копим на своё».
Копили мы уже пять лет.
Только сумма на счёте почему-то не росла. То у мамы зубы, то маме санаторий нужен, то дачу перекрыть. Антон отдавал деньги молча.
«Это же мама», — говорил он, пряча глаза.
Я включила воду, чтобы не слышать, как она снова начинает бубнить на кухне.
Сегодня у Лидии Захаровны юбилей. Шестьдесят пять лет.
Вечером придут гости. Родня, соседи, «нужные люди».
— Вера! — голос мужа из спальни. — Ты пришла? Рубашку мне погладь, а то мятая висит!
Я закрыла кран.
В зеркале отразилась уставшая женщина с тёмными кругами под глазами. Мне всего тридцать два, а выгляжу на сорок.
— Сейчас, Антон, — крикнула я.
Вышла. Павлик сидел на полу в гостиной и играл с какой-то старой куклой.
— Сынок, привет, — я потянулась к нему.
Он отдёрнулся.
— Бабушка сказала, ты грязная. С работы принесла микробы.
Сердце пропустило удар.
— Паша, кто тебе такое сказал?
— Бабушка. Она говорит, Лена была чистая. А ты в крови ковыряешься.
Я медленно выпрямилась.
В проёме кухни стояла Лидия Захаровна. Улыбалась. Одними губами. Глаза оставались ледяными.
— Нечего ребёнка тискать, иди мойся нормально, — бросила она и ушла мешать рыбу.
Вечер приближался, как грозовая туча.
Я нарезала салаты. Три таза. Оливье, крабовый, селёдка под шубой. Свекровь сидела во главе стола и командовала.
— Мельче режь, Вера! Куда такие куски? Свиньям, что ли? Леночка всегда соломкой резала, тоненько, как на выставку.
Леночка. Леночка. Леночка.
Бывшая жена Антона. Они развелись семь лет назад, но в этой квартире её призрак жил плотнее, чем я.
— Лидия Захаровна, может, вы сами нарежете, как вам нравится? — тихо спросила я, не отрываясь от доски.
Звонкая тишина.
Свекровь отложила салфетку.
— Ты посмотри на неё. Я её приютила, кормлю, пою, а она мне условия ставит? Антон! Ты слышишь, как твоя жена с матерью разговаривает?
Антон вошёл в кухню, поправляя галстук. Тот самый, который я гладила полчаса назад, падая от усталости.
— Вер, ну правда. Мама нервничает, у неё праздник. Промолчи.
— Я просто предложила…
— Не надо предлагать! Делай, что говорят! — рявкнул он.
Впервые так грубо. Раньше он хотя бы пытался сглаживать.
Я посмотрела на мужа.
В его глазах не было злости. Там был страх. Животный страх перед этой грузной женщиной с химической завивкой.
Он боялся её больше, чем потерять меня.
— Хорошо, — сказала я. — Будет мелко.
Я дорезала салат. Руки дрожали, но нож стучал по доске ритмично.
В 18:00 начали собираться гости.
Тётя Валя с третьего этажа пришла первой. Шумная, в блестящем платье.
— Ой, Лидочка, цветешь! А невестка-то что такая бледная? Болеет?
— Характер показывает, — громко, на весь коридор, заявила свекровь. — Устала она, видите ли. Сутки на стуле просидела, чай пила, а теперь героиня.
Я промолчала.
Гости прибывали.
Дядя Боря, двоюродный брат свекрови. Семья Кузнецовых — её бывшие коллеги. Всего человек двадцать, не меньше. Квартира наполнилась гулом, запахом духов и перегара.
И тут в дверь позвонили. Особый звонок — три коротких, один длинный.
Антон дернулся. Лидия Захаровна расцвела.
— А вот и главный гость! Открывай, Антоша!
Муж пошёл открывать.
Я стояла в дверях кухни с подносом горячего.
В коридор вошла женщина. Высокая, в дорогом пальто, с огромным букетом роз.
Лена.
— Лидия Захаровна! Дорогая! С юбилеем! — её голос звенел, как колокольчик.
— Леночка! Девочка моя! — свекровь кинулась к ней, расталкивая остальных гостей. — Проходи, родная! Садись рядом со мной! Антон, подвинься, посади Лену на почетное место!
Меня как будто не существовало.
Я поставила поднос на край стола.
Мест не хватало.
— А Верочке куда? — спросила тётя Валя, оглядывая плотно заставленный стол.
Свекровь махнула рукой, даже не глядя на меня.
— А Вера у нас хозяйственная, она на кухне поест. Ей подавать надо, следить, чтобы у гостей тарелки пустые не были. Правда, Вера?
Антон молчал. Он наливал вино Лене.
Внутри меня что-то щёлкнуло. Не громко. Глухо. Как ломается сухая ветка.
— Правда, — сказала я.
И ушла на кухню.
Я сидела на табуретке и смотрела на часы.
19:40.
Из гостиной доносился смех, тосты, звон бокалов.
«За золотую свекровь! За хозяйку!»
Павлик прибежал ко мне через десять минут.
— Мам, я пить хочу.
Я дала ему воды. Он прижался ко мне, маленький, тёплый.
— Мам, а почему тётя Лена сидит на папином стуле? И папа её за руку держит?
Я погладила его по голове.
— Потому что папа… ошибся стулом, сынок.
В этот момент дверь кухни распахнулась.
На пороге стояла Лидия Захаровна. Лицо красное, глаза блестят. За ней маячил Антон и, что самое страшное, Лена.
— Вот! — свекровь указала на меня пальцем. — Сидит! А гостям салфеток не хватает!
— Я сейчас принесу, — я попыталась встать.
— Сидеть! — рявкнула она. — Я давно хотела сказать. При всех скажу. Пошли в зал!
Она схватила меня за локоть. Пальцы у неё были цепкие, как клещи.
Она вытащила меня в центр гостиной. Музыка стихла. Двадцать семь пар глаз уставились на меня.
— Друзья! — провозгласила свекровь. — Я хочу сделать заявление. Сегодня мой праздник. И я хочу сделать себе подарок.
Она обняла Лену за плечи.
— Я хочу, чтобы в моём доме жили достойные люди. Леночка вернулась в город. Ей негде жить. А у нас… — она обвела рукой комнату, — у нас тесновато из-за некоторых нахлебников.
Я посмотрела на Антона. Он изучал узор на ковре.
— Антон, — тихо сказала я.
Он не поднял глаз.
— В общем так, — свекровь повысила голос. — Вера, собирай вещи. Прямо сейчас. Комната нужна Лене.
— Но… куда? Ночь на дворе. И Павлик…
— Павлик останется. Это мой внук. А ты — пошла вон. Ты здесь никто, прописка у тебя птичья, временная. Кончилась твоя лафа.
— Но здесь вещи Павлика, его кровать… — я пыталась говорить спокойно, но голос дрожал.
— Кровать? — свекровь усмехнулась. — Эта рухлядь? Она только место занимает. Лена привезёт новую, итальянскую.
Она развернулась и пошла в нашу комнату.
Гости замерли. Тётя Валя прикрыла рот рукой.
Слышно было, как свекровь гремит мебелью. Антон стоял и не двигался.
Через минуту Лидия Захаровна вышла. Она тащила детскую кроватку — разборную, лёгкую, которую мы купили с первой моей зарплаты на скорой. В ней спал Павлик.
Она дотащила её до балконной двери.
— Лидия Захаровна, не надо! — крикнула я.
— Надо, Вера, надо! Очищаем пространство от мусора!
Она распахнула балконную дверь. Мы жили на втором этаже, под нами — грязный козырёк подъезда.
С размаху, с каким-то звериным рыком, она швырнула кроватку вниз.
Грохот. Треск ломающегося дерева.
В комнате повисла тишина. Только Павлик вдруг заплакал — тонко, пронзительно.
— Вот так! — свекровь отряхнула руки. — Здесь не общага, чтобы плодиться и нищету разводить! Твоё место — у параши, Вера! Собирайся. Даю тебе пять минут.
Она победно посмотрела на Лену. Лена улыбалась, потягивая вино.
Я посмотрела на Антона.
— Ты позволишь ей выгнать меня? И сломать кровать сына?
Антон поднял глаза. В них была пустота.
— Мама права, Вер. Нам с Леной нужно попробовать снова. Ты уж прости.
Я кивнула.
Слёз не было. Было странное чувство — будто с плеч сняли бетонную плиту.
Я медленно подошла к своей сумке, которая стояла в углу коридора (я даже разобрать её не успела после смены).
— Пять минут, говорите? — спросила я громко, чтобы слышали все 27 гостей. — Хорошо.
Я открыла боковой карман сумки.
Там лежала не косметика. И не таблетки.
Там лежала синяя папка. Тонкая.
Я достала её.
— Антон, — сказала я. — Ты ведь помнишь, что я три года ухаживала за твоей бабушкой? Той самой, мамой Лидии Захаровны, которую вы сдали в хоспис, а я забрала?
Свекровь напряглась.
— При чём тут бабка? Померла и померла!
— При том, — я открыла папку. — Что бабушка была в здравом уме. И она очень не любила, когда её вещи выбрасывают.
Я посмотрела на часы. 19 минут девятого.
— У вас есть 19 минут, Лидия Захаровна, чтобы спуститься вниз, принести кроватку и починить её.
— Что?! — свекровь побагровела. — Ты мне угрожаешь? В моём доме?
— В чьем доме? — переспросила я.
И положила документ на стол, прямо в тарелку с селёдкой под шубой.
Салатница с селёдкой под шубой — хрустальная, советская, тяжёлая — стояла посередине стола. Сверху на майонезном слое, пропитываясь свекольным соком, лежал плотный файл. Внутри — бумага с гербовой печатью.
В комнате повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как в соседней квартире лает собака.
Лидия Захаровна смотрела на файл, как на дохлую крысу. Её лицо медленно наливалось пунцовым цветом, от шеи к корням обесцвеченных волос.
— Ты что творишь, дрянь? — прошипела она, но голос дрогнул. — В еду? Бумажки свои? У меня гости! Люди уважаемые!
Она брезгливо подцепила файл двумя пальцами, испачканными в майонезе, и швырнула его на пол.
— Антон! Выкинь эту макулатуру и выстави её вон! Вместе с её выродком!
Антон дёрнулся. Он стоял между мной и матерью, нелепо размахивая руками, как регулировщик на перекрёстке, где только что случилась авария.
— Мам, подожди, — промямлил он. — Вера, что это? Зачем ты праздник портишь?
Я не сдвинулась с места.
— Подними, Антон, — сказала я тихо. — И почитай. Вслух. Чтобы Леночка слышала. Ей будет интересно, в чьей квартире она собирается ставить итальянскую мебель.
Лена фыркнула, отпивая вино.
— Господи, Лидия Захаровна, вызовите уже полицию. У неё истерика. Психическая. Я всегда говорила, что медицина до добра не доводит.
— Полицию? — я усмехнулась. — Отличная идея. Я как раз её уже вызвала. Ровно минуту назад. За порчу имущества и хулиганство. Так что у вас осталось… — я демонстративно посмотрела на запястье, — семнадцать минут до приезда наряда.
Тётя Валя, соседка, сидевшая с краю, вдруг потянулась к полу. Она была женщина простая, любопытная, работала на почте и знала всё про всех.
Она подняла файл. Майонез капнул на ковёр.
— А ну-ка, — пробормотала она, щурясь. — «Договор дарения…» Чаго?
Лидия Захаровна вырвала файл у неё из рук.
— Дай сюда! Нечего читать чужие письма!
Она разорвала файл, вытащила лист. Пробежала глазами. Её руки затряслись так, что бумага зашуршала, как сухая листва на ветру.
— Это… Это подделка! — взвизгнула она. — Это липа! Ты в переходе купила! Мама не могла! Она в маразме была!
— Анна Петровна была в здравом уме, — отчеканила я. — И справка от психиатра к договору приложена. Оригинал, кстати, у нотариуса. А это — копия. Можете рвать, можете жевать.
Свекровь скомкала лист и швырнула его в меня. Бумажный ком ударил меня в плечо и упал к ногам.
— Врёшь! — заорала она. — Мать меня любила! Она мне квартиру обещала! Я её единственная дочь! А ты… ты сиделка! Приживалка! Ты её обдурила, пока она таблетками накачанная лежала!
— Обдурила? — я сделала шаг вперёд.
Страха больше не было.
Три года унижений, три года «подай-принеси», три года я слушала, какая я никчёмная по сравнению с Леночкой. Всё это сейчас горело во мне холодным, спокойным огнём.
— Лидия Захаровна, давайте при гостях вспомним, как Анна Петровна оказалась в хосписе? — громко спросила я.
Гости затихли. Дядя Боря перестал жевать огурец.
— Заткнись! — рявкнул Антон. Он вдруг оказался рядом и схватил меня за руку. Больно. — Вера, закрой рот. Не смей позорить маму.
Я посмотрела на его руку на своём локте.
— Убери руки, — сказала я. — Иначе я сниму побои. У меня на работе это быстро делают.
Он отдёрнул руку, как от огня.
— Я напомню, — продолжила я, глядя в глаза свекрови. — Три года назад вы сказали, что у вас «аллергия на запах старости». И сдали родную мать в платное отделение, чтобы, цитирую, «освободить комнату для гардеробной». Вы ни разу к ней не приехали. Ни разу за полгода!
— Я работала! Я деньги зарабатывала на этот хоспис! — визжала Лидия Захаровна.
— Вы были на море. В Турции. С Леночкой, кстати, — я кивнула на бывшую жену.
Лена поперхнулась вином.
— А я, — продолжила я, — ездила к ней через день после смен. Мыла. Кормила. Разговаривала. И когда она поняла, что дочь за ней не придёт… она вызвала нотариуса. Сама.
— Враньё! — Лидия Захаровна схватила со стола тарелку и швырнула её на пол. Осколки брызнули по ногам гостей. — Вон отсюда! Все вон! Это моя квартира! Я здесь родилась!
— Вы здесь прописаны, — кивнула я. — Право пожизненного проживания у вас есть. Никто вас не гонит. Но собственник — я. И мой сын.
Я подошла к столу, взяла салфетку и вытерла руки.
— И как собственник, я заявляю: никаких посторонних в моей квартире не будет. Лена, — я посмотрела на бывшую жену, — выход там. Вместе с вашими планами на итальянскую мебель.
Лена встала. Она была красная, как помидор.
— Тоша, — капризно протянула она. — Сделай что-нибудь! Твоя жена сумасшедшая! Она у тебя квартиру отжала!
Антон стоял, опустив голову. Он всегда был таким. Флюгер. Куда ветер подует, туда и он. Раньше дул мамин ветер. Теперь задул мой. Ураганный.
— Мам, — тихо сказал он. — Это правда? Про бабушку?
— Ты кому веришь?! — заорала свекровь, хватаясь за сердце. — Матери родной или этой змее подколодной? Ой, сердце… Валя, капли!
Она картинно осела на стул, закатывая глаза. Классический спектакль «Умирающий лебедь», который я видела раз сто. Обычно после этого Антон бежал за водой, я — за тонометром, и мы все прыгали вокруг неё, забыв про свои обиды.
Но не сегодня.
Я фельдшер. Я вижу инфаркт за версту. А вижу истерику.
— Не старайся, Лидия Захаровна, — сказала я, глядя на часы. — Скорая не приедет. Я знаю бригаду, которая дежурит, они на вызов к симулянтам не спешат. А вот полиция будет через девять минут.
— Ах ты тварь! — свекровь мгновенно «выздоровела», вскочила и замахнулась на меня.
Удар был нацелен мне в лицо. Тяжёлая рука, унизанная золотыми кольцами.
Я перехватила её запястье в воздухе.
Годы работы на скорой научили меня фиксировать буйных пациентов. Хватка у меня железная.
— Не надо, — сказала я тихо, глядя ей прямо в зрачки. — Статья 116 УК РФ. Побои. У вас уже есть порча имущества — кроватку вы зря выкинули. Она денег стоит. А теперь ещё и нападение? Хотите юбилей в обезьяннике встретить?
Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но я держала крепко.
В её глазах я увидела что-то новое. Не злость. Не презрение.
Страх.
Она вдруг поняла, что «девочка для битья» кончилась. Что перед ней — чужой, взрослый, опасный человек.
Я отпустила её руку. Она отшатнулась, потирая запястье.
— Валя! — взвизгнула она, обращаясь к соседке. — Ты свидетель! Она меня ударила! Она мне руку выкрутила!
Тётя Валя, которая всё это время сидела тихо, вдруг встала. Она поправила платье, взяла свою сумочку.
— Знаешь, Лида, — сказала она громко. — Я свидетель, это верно. Только я свидетель того, как Анна Петровна плакала, когда ты её в богадельню сдавала. И как Вера за ней горшки выносила, я тоже видела.
Свекровь открыла рот, хватая воздух, как рыба.
— И у нотариуса я была, — добила тётя Валя. — Рукоприкладчиком. Анна Петровна сама расписаться не могла, руки слабые были, но в уме была твёрдом. Так что не ври, Лида. Бог — он не Тимошка, видит немножко.
Это был удар под дых.
Гости зашумели. Кто-то начал вставать из-за стола. «Нам пора», «Поздно уже», «Спасибо за угощение».
Праздник рассыпался, как карточный домик.
Лена уже была в коридоре, торопливо надевала пальто.
— Антон, ты как хочешь, а я в этом дурдоме оставаться не собираюсь, — бросила она через плечо. — Позвони, когда разберёшься с документами. Если квартира реально на ней — нам ловить нечего.
Хлопнула входная дверь.
Антон стоял посреди комнаты. Один. Между мной и матерью.
— Вера, — он сделал шаг ко мне. — Ну зачем ты так? При людях… Можно же было дома обсудить, по-тихому. Мама бы поняла…
— По-тихому? — я рассмеялась. Смех был нервным, колючим. — Твоя мать выкинула кровать твоего сына с балкона! При людях! А ты стоял и молчал. Ты всегда молчишь, Антон. Ты пустое место.
— Я… я растерялся…
— Ты не растерялся. Ты просто выбрал. И не нас.
Я повернулась к свекрови. Она сидела на стуле, ссутулившись, сразу постаревшая лет на десять. Вся спесь слетела.
— Семь минут, Лидия Захаровна, — сказала я. — Кроватка сама себя не поднимет.
— Я не пойду, — прошептала она. — Я старая женщина. У меня ноги…
— Тогда пойдёт Антон.
Я посмотрела на мужа.
— Иди. Собирай обломки. Если кроватку можно починить — чини. Если нет — завтра купишь новую. Такую же. Или лучше.
— Вер, ну ночь же… — заныл он.
— Иди! — рявкнула я так, что звякнула посуда в шкафу.
Антон вздрогнул. Посмотрел на мать. Та сидела, закрыв лицо руками. Помощи ждать было неоткуда.
Он молча развернулся и поплёлся к выходу.
Я осталась стоять посреди комнаты. Вокруг — недоеденные салаты, грязные тарелки, перевёрнутый файл на полу. И двадцать пустых стульев.
Павлик выглянул из-за двери нашей комнаты.
— Мам? Они ушли?
— Ушли, сынок, — я выдохнула, чувствуя, как дрожь в коленях наконец-то прорывается наружу. — Иди ко мне.
Я села прямо на пол, на ковёр, залитый майонезом, и обняла сына.
Но это был ещё не конец.
Звонок в дверь. Резкий, требовательный.
Полиция.
Лидия Захаровна подняла голову. В её глазах мелькнула надежда. Она, видимо, решила, что сможет переиграть ситуацию. Что «свои» связи помогут.
Она встала, поправила причёску и, нацепив маску оскорблённой добродетели, пошла открывать.
— Сейчас, сейчас я им всё расскажу! — зашипела она, проходя мимо меня. — Кто тут хулиганит, кто стариков бьёт. Ты ещё пожалеешь, Вера! Я тебя посажу! Я тебя родительских прав лишу! У меня племянник в прокуратуре!
Я не стала её останавливать.
Я просто достала телефон и включила диктофон. Запись шла уже сорок минут. С того момента, как она вышвырнула кроватку.
Дверь открылась.
На пороге стояли двое. Молодой сержант и участковый, майор Петренко, которого знал весь район. Человек суровый и уставший от бытовухи.
— Полиция. Поступил вызов. Выбрасывание предметов из окна, угроза жизни и здоровью несовершеннолетнего. Кто хозяин квартиры?
— Я! — Лидия Захаровна шагнула вперёд, грудью на амбразуру. — Я хозяйка! И я требую убрать эту сумасшедшую из моего дома! Она напала на меня! Она подделала документы!
Участковый вздохнул, снял фуражку и посмотрел на неё тяжёлым взглядом.
— Гражданка Кузнецова? На вас три заявления от соседей снизу. На козырёк подъезда упала детская мебель. Чуть не убила кошку и повредила спутниковую тарелку жильцам первого этажа. Это ваше?
Свекровь открыла рот, но звука не издала.
— А насчёт хозяйки… — участковый достал планшет. — У нас в базе собственник — Воронина Вера Андреевна. Это вы?
— Нет, — тихо сказала свекровь. — Это… это она.
Она ткнула пальцем в меня.
Участковый кивнул мне.
— Вера Андреевна, будете писать заявление на гражданку Кузнецову за порчу имущества? Или по-семейному разберётесь?
Я встала. Подошла к двери.
Лидия Захаровна смотрела на меня. Впервые в жизни она смотрела на меня снизу вверх, хотя была выше ростом. Она сжалась, стала маленькой, жалкой.
«Не пиши, — читалось в её глазах. — Не позорь».
Я вспомнила кроватку, летящую с балкона. Вспомнила «микробы» и «место у параши». Вспомнила три года ада.
— Буду, — сказала я.
Ручка скрипела по бумаге. Звук был противный, как пенопластом по стеклу.
«Я, Воронина Вера Андреевна, прошу привлечь к ответственности…»
Лидия Захаровна сидела на пуфе в прихожей и держалась за сердце. На этот раз по-настоящему. Губы у неё были синие, а в глазах плескался такой животный ужас, какого я не видела даже у пациентов перед операцией.
Она понимала: это не семейная ссора. Это протокол.
— Вера, — прохрипела она. — Окстись. У меня давление. У меня заслуги перед городом. Я ветеран труда! Меня нельзя в полицию!
— Порча чужого имущества, статья 167 УК РФ, — монотонно продиктовал участковый Петренко, не поднимая головы от планшета. — Если ущерб значительный. А кроватка, говорите, новая была?
— Тридцать тысяч, — соврала я, не моргнув глазом. — Итальянская. Как Лена хотела.
Участковый хмыкнул, но записал.
— Тридцать тысяч — это значительно. Гражданка Кузнецова, паспорт давайте.
В этот момент дверь открылась.
На пороге возник Антон. Он выглядел как побитая собака, которую выгнали под дождь. В руках он держал охапку дров — то, что осталось от кроватки Павлика. Рейки торчали в разные стороны, боковина была треснута пополам.
Он увидел участкового. Увидел мать, вжавшуюся в пуф. Увидел меня с ручкой в руке.
Дрова с грохотом посыпались на пол.
— Вер… — выдохнул он. — Ты серьёзно? Ментов вызвала? На маму?
— Подними, — сказала я.
— Что?
— Дрова подними. Ты же мусоришь в моей квартире.
Антон замер. Он переводил взгляд с меня на мать.
— Мам? — он искал у неё защиты. — Скажи ей. Это же наша квартира. Бабушка же тебе обещала…
Лидия Захаровна вдруг всхлипнула. Громко, по-детски обиженно.
— Нету у нас квартиры, Антоша! Нету! Эта… — она ткнула в меня дрожащим пальцем, — она бабку обработала! Опоила! Заставила дарственную подписать! Я в суд подам! Я докажу, что мать невменяемая была!
— Подавайте, — спокойно сказал участковый, принимая у меня заявление. — Только учтите, гражданочка: нотариусы сейчас видеозапись ведут. Если там ваша мама в уме и памяти — ещё и за клевету ответите. А пока — пройдёмте. Нужно объяснительную написать.
— Куда?! — взвизгнула она. — В отделение?! Ночь на дворе!
— В отделение. Тут недалеко. Оформите протокол, штраф выпишем, и домой. Если буянить не будете.
Свекровь встала. Ноги её не держали. Она повисла на Антоне.
— Тоша! Не отдавай меня! Тоша, сделай что-нибудь! Ты мужик или кто?!
Антон стоял, красный как рак. Он смотрел на участкового, на его кобуру, потом на меня.
В его глазах я читала мольбу. «Вера, ну хватит, ну ты же победила, зачем добивать?».
Я молчала.
Я вспоминала, как он молчал, когда мать называла меня «бесплодной пустоцветом» (до Павлика). Как он молчал, когда она выкидывала мои крема. Как он молчал сегодня, когда летела кроватка.
— Вера! — крикнул он. — Ну забери заявление! Я новую куплю! Две куплю! Мама старая, её инфаркт хватит!
— Не хватит, — сказала я. — У неё сердце крепкое. Она всех нас переживёт.
Участковый взял Лидию Захаровну под локоть.
— Пойдёмте, гражданка. Не усугубляйте.
Они вышли. Дверь захлопнулась.
В квартире стало тихо.
Только тикали часы на стене — подарок свекрови на нашу свадьбу. Уродливые, с золотыми ангелочками.
Антон остался. Он стоял среди обломков кроватки и смотрел на меня так, будто видел впервые.
— Ты изменилась, — сказал он. — Ты стала жестокой.
— Я стала собственницей, Антон.
Я прошла на кухню, взяла большой чёрный мешок для мусора. Вернулась.
— Собирай.
— Что?
— Обломки. И свои вещи.
Антон побледнел.
— В смысле… свои вещи? Ты меня выгоняешь? Из дома, где я вырос?
— Из дома, который твоя мать хотела превратить в ад для моего сына. Да, Антон. Выгоняю.
— Но мне некуда идти! К Лене я не поеду, она… она просто так зашла, поздравить!
— Конечно, просто так. С чемоданом, — я усмехнулась. — Иди к маме. В отделение. Поддержишь её морально. А потом — куда хотите. Хоть на дачу, хоть к тёте Вале.
Он вдруг упал на колени.
Прямо на грязный ковёр, прямо в осколки тарелки, которую разбила его мать.
— Верочка! Солнышко! Прости! Я дурак! Я слабак! Я всё исправлю! Мы маму отселим! Мы ремонт сделаем! Я кредит возьму! Только не гони! Павлик же… Ему отец нужен!
Я смотрела на него сверху вниз.
На его редеющие волосы. На пятна пота на рубашке. На трясущиеся руки.
Любила ли я его? Наверное. Когда-то. Когда мы гуляли в парке и ели мороженое. Когда он встречал меня из роддома.
Но сейчас передо мной сидел не муж. Передо мной сидел сын Лидии Захаровны.
— Встань, — сказала я. Голос был сухим, как осенний лист. — Не позорься. Павлику нужен отец, а не тряпка, об которую бабушка ноги вытирает. Будешь платить алименты — будешь видеть сына. По воскресеньям. Если трезвый.
— Ты… ты тварь, — прошептал он, поднимаясь. — Мама была права. Ты нас использовала. Квартиру отжала и выкинула.
— Я три года мыла твою бабушку, Антон. Пока ты играл в «танчики», а твоя мама загорала в Анталии. Я заслужила каждый метр в этой квартире. А теперь — вон.
Я открыла дверь.
Он уходил долго. Собирал сумку, шмыгал носом, пытался забрать телевизор (я не дала), искал второй носок.
Когда за ним наконец захлопнулась дверь, я закрыла её на все замки. И на верхний, и на нижний, и на щеколду.
Сползла по двери? Нет.
Зарыдала? Нет.
Я пошла на кухню. Сгребла со стола недоеденные салаты — прямо в мусорное ведро. Оливье, шубу, нарезку. Всё, к чему прикасалась Лидия Захаровна.
Потом взяла тряпку и начала мыть пол.
Я тёрла линолеум с такой силой, будто хотела стереть саму память об этом вечере. Я вымыла коридор. Я вымыла место, где стоял Антон. Я вымыла ковёр (пришлось замывать пятно от майонеза).
В 3 часа ночи я зашла в детскую.
Павлик спал на нашей большой кровати, раскинув руки. Кроватки у него больше не было.
Я легла рядом, не раздеваясь. Обняла его.
Было тихо. Впервые за пять лет в этой квартире была абсолютная, звенящая, моя собственная тишина.
Никто не храпел за стеной. Никто не шаркал тапками. Никто не бубнил, что я плохо помыла посуду.
Страшно ли мне было?
Да.
У меня зарплата фельдшера. У меня ребенок. У меня теперь война с бывшей роднёй — суды, дележка вилок и ложек, проклятия в спину.
Но я лежала в СВОЕЙ квартире. И воздух здесь был чистым.
Эпилог. Полгода спустя.
— Мам, смотри, я нарисовал!
Павлик протянул мне альбомный лист. Там была кривая собака, солнце и два человечка.
— Это кто? — спросила я, помешивая кашу (не пригорела, надо же).
— Это ты и я. И Бобик.
Бобика у нас пока не было, но мы планировали.
Я улыбнулась.
За эти полгода я постарела ещё лет на пять. Суды вымотали всю душу.
Лидия Захаровна не сдалась. Она подала встречный иск, пытаясь оспорить завещание. Она наняла дорогого адвоката (на деньги, отложенные на «чёрный день»). Она писала на меня жалобы в опеку, утверждая, что я алкоголичка и бью ребёнка.
Ко мне приходили проверки. Смотрели в холодильник. Считали апельсины.
Я пила успокоительные горстями. Я брала по десять смен в месяц, чтобы оплачивать своего юриста.
Антон исчез. Он жил у матери, в её «однушке» на окраине, куда ей пришлось съехать. Алименты он платил — три тысячи рублей. Официально он устроился сторожем, чтобы не платить больше.
«Пусть сдохнет с голоду», — передала мне его слова общая знакомая.
Но я не сдохла.
Я продала ту самую трёшку.
Жить там я не смогла. Слишком много теней. Слишком много ненависти в стенах. Соседи косились, тётя Валя хоть и помогла, но сплетни разносила исправно.
Я продала её и купила небольшую «двушку» в новом районе. Светлую. С огромной кухней.
Здесь никто не знал, что я «приживалка». Здесь я была просто Вера.
Вчера я встретила Лидию Захаровну на рынке. Случайно.
Она постарела. Осунулась. Пальто на ней было старое, то самое, в котором она была на юбилее, но уже потёртое. Она выбирала картошку, торгуясь за каждую копейку.
Она увидела меня.
Я думала, она закричит. Или плюнет.
Но она просто посмотрела. Долго. Тяжёлым, потухшим взглядом.
И отвернулась.
В этом взгляде не было раскаяния. Там была только злоба и обида на весь мир. Она так ничего и не поняла. Она до сих пор считает, что это я разрушила её идеальную жизнь, а не она сама вышвырнула её с балкона вместе с детской кроваткой.
Я прошла мимо.
Купила Павлику килограмм клубники. Дорогой, не по сезону. Но мне захотелось.
Я могу себе это позволить. Я теперь всё могу.
— Мам, а папа придет? — спросил Павлик, когда мы шли домой.
Я остановилась. Присела перед ним.
Врать не хотелось.
— Не знаю, сынок. У папы теперь другие дела. Он строит замок для бабушки. Из песка.
Павлик подумал и серьёзно кивнул.
— Ну и ладно. Пусть строит. А мы заведём собаку. Настоящую.
Мы шли домой. Светило солнце.
В кармане вибрировал телефон — пришла зарплата. Маленькая, но моя. Никто не спросит, куда я её потрачу.
Я была уставшая, одинокая, разведённая женщина с ипотекой и ребёнком.
Но я была счастлива.
По-настоящему. Без майонеза.
Жду ваши мысли в комментариях! Как думаете, стоило ли продавать квартиру или нужно было жить там назло свекрови?
