— Этот гадюшник мы снесем первым делом, экскаватор я уже присмотрел, — голос Игоря, глухой и решительный, пробивался через приоткрытую форточку веранды. Я стояла по щиколотку в раскисшей глине, чувствуя, как ледяная вода затекает за шиворот и струится вдоль позвоночника, но холода почти не ощущала.
Внутри было тепло, сухо и пахло жареным мясом с чесноком, запах которого, казалось, дразнил мой пустой желудок. За моим дубовым столом, который отец делал своими руками сорок лет назад, сидели мои дети — Игорь и Лариса, а с ними и зять, вечно жующий Толик. На столе громоздились тарелки с закусками и початая бутылка коньяка, но лица у всех были слишком деловые для скорби.
— Какой гадюшник? — Лариса брезгливо подцепила вилкой маринованный гриб, словно проверяя его на яд. — Ты про оранжерею?
— Ну а про что еще? — Игорь махнул рукой, едва не опрокинув рюмку, и его лицо раскраснелось от выпитого. — Там стекла битого на тонну, да и каркас гнилой, только место занимает. Участок расчистим, баню поставим двухэтажную, мангал нормальный из кирпича сложим, и ценник сразу взлетит до небес.
Я покрепче перехватила черенок лопаты, с которой возвращалась из леса, чувствуя шершавое дерево ладонью. Три дня назад я ушла за опятами, срезала через дальний овраг и неудачно оступилась, подвернув ногу так, что мир на мгновение перевернулся. Доковыляла до сторожки лесника, отлежалась, пока дед Матвей меня отпаивал своими отварами, и вот, дошла наконец до дома, ожидая увидеть МЧС, собак и слезы радости.
А увидела поминки, плавно перетекающие в раздел имущества.
— Мама бы не хотела, чтобы земля простаивала без дела, — важно заявил Толик, набивая рот ветчиной так, что щеки раздулись. — Она всегда говорила: порядок должен быть во всем, а тут джунгли какие-то.
Никогда и ничего подобного я этому проглоту не говорила. Я говорила: «Не смейте трогать мои лимоны, ироды», когда он пытался окурки в цветочные горшки закапывать. Внутри меня не было ни обиды, ни горя — только холодное, колючее удивление, словно я смотрела документальный фильм про жизнь насекомых.
— Земля тут золотая, если с умом подойти, — продолжал Игорь, доставая смартфон и тыкая в экран толстым пальцем. — Я уже прикинул: пока суд да дело, пока свидетельство о смерти оформят — это полгода, но мы время терять не будем. Начнем стройку сейчас, никто проверять не станет, а потом уже вступим в права как полагается.
— Участковый сказал, шансов мало, лес густой, ночи холодные, — Лариса вздохнула, но тут же потянулась к вазе, стоявшей на комоде. Это была моя любимая ваза из синего чешского стекла, подарок покойного мужа, которую я берегла как зеницу ока. — Эту рухлядь я на Авито выставлю, пылесборник только место занимает, рублей пятьсот, может, дадут.
— Да выкинь ты на помойку, — хохотнул Игорь, разливая остатки коньяка. — Контейнер закажем на восемь кубов, всё старое барахло вывезем разом, чтобы духу тут старого не было.
«Барахло» — это мои книги, мои вышивки, альбомы с их же детскими фотографиями. Они не плакали и не вспоминали, они просто утилизировали меня, как сломанный холодильник, освобождая место для своих бань и мангалов. Я почувствовала, как усталость сменяется чем-то другим — горячим и тяжелым, как расплавленный свинец.
Я подняла лопату, металл которой тускло блеснул в свете уличного фонаря. Не стала кричать или бить стекла, хотя искушение устроить им настоящий фейерверк было велико. Я просто подошла к окну вплотную, так, что мой нос почти коснулся стекла, и громко, отчетливо, трижды ударила черенком по раме.
Звук вышел сухим и требовательным, перекрывая шум дождя и заставив их вздрогнуть. В комнате мгновенно стихли разговоры, и три головы одновременно, как по команде, повернулись к черному провалу окна. Надо было видеть их лица: Толик поперхнулся и закашлялся, роняя кусок курицы на скатерть, Лариса побелела так, что стала сливаться с тюлем, а Игорь замер с открытым ртом.
Я смотрела на них в упор — мокрая, грязная, с прилипшими ко лбу седыми прядями и лопатой наперевес. Медленно, чтобы они успели прочувствовать момент животного ужаса, я подняла руку и помахала им, а потом красноречиво показала пальцем на входную дверь.
Через минуту дверь распахнулась, и на пороге сбились в кучу мои наследники, дрожащие то ли от холода, то ли от страха.
— Мама? — просипел Игорь, делая шаг назад. — Ты... ты живая?
— А вы, я смотрю, расстроились? — спросила я, опираясь на лопату, как средневековый страж на алебарду. — Или экскаватор уже оплатили и деньги жалко терять?
— Мы... мы поминали... — начала Лариса, пятясь вглубь коридора и пряча глаза. — Мы думали, всё...
— Я видела, как вы поминали, — спокойно ответила я, переступая через порог в грязных сапогах. — Хорошо сидели, душевно, особенно мне понравился план про мусорный контейнер для моих вещей.
Я шагнула вперед, и они расступились, прижимаясь к стенам, словно я была радиоактивной. Толик икал в углу, не сводя вытаращенных глаз с моей лопаты, будто ожидал, что я пущу её в ход.
— Мама, ну зачем ты так, мы же волновались, места себе не находили! — заныл Игорь, включая свою привычную пластинку «бедного родственника», которую я слышала тысячи раз. — Просто решили действовать рационально, жизнь-то продолжается.
— И вы решили мою жизнь закончить досрочно, чтобы свою улучшить, — кивнула я, проходя в гостиную. — Практичные вы мои, хозяйственные.
Я окинула взглядом стол: нарезка, огурчики, моя настойка на смородине, которую я берегла к Новому году и которую они открыли без спроса. Подошла к столу, взяла тарелку с бутербродами и, не дрогнув рукой, перевернула её содержимое в мусорное ведро.
— Мам, ты чего? — испуганно пискнул Игорь.
— Очищаю помещение от мусора, как вы и хотели, — ответила я, поворачиваясь к ним. — Вон отсюда. Все трое. У вас пять минут, время пошло.
— Мам, ну куда мы сейчас, дождь стеной, ночь на дворе... — попыталась вступить Лариса, но осеклась под моим взглядом.
— В баню, — отрезала я. — В ту самую, которую вы тут строить собрались, или в машину, мне абсолютно все равно.
— Ты не можешь нас выгнать, это и наш дом тоже! — взвизгнула дочь, пытаясь перейти в контратаку, но в её голосе звучала истерика, а не уверенность. — Ты где шлялась три дня, пока мы тут с ума сходили?!
Раньше я бы начала оправдываться, рассказывать про ногу, про лесника, жалеть их нервы. Но сейчас я смотрела на синюю вазу и видела не детей, а чужих взрослых людей, которые ждали моей смерти как выигрыша в лотерею.
— Я была дома, — сказала я тихо, но так, что они замолчали. — А вот где были вы — я теперь знаю точно.
Я ударила черенком лопаты об пол, и звук получился весомый, как судейский молоток.
Они вымелись быстрее, чем я ожидала: хватали куртки, сумки, путались в рукавах. Толик попытался прихватить со стола бутылку, но встретился со мной взглядом, побледнел и поставил её обратно, едва не промахнувшись мимо стола.
Когда за их машиной захлопнулись ворота и стих шум мотора, я наконец выдохнула, чувствуя, как адреналин уходит, оставляя место пульсирующей боли в ноге. Я села в свое кресло — то самое, которое Игорь мысленно уже вынес на помойку, и вытянула больную ногу.
В доме было тихо, только дождь барабанил по крыше, смывая следы их присутствия. Я налила себе чаю — горячего, крепкого, настоящего, чтобы согреться изнутри. Руки немного дрожали, но не от страха, а от дикой усталости и пережитого напряжения.
Я посмотрела в темное окно, за которым угадывались очертания моей оранжереи. Она стояла там, полная моих цветов, живая и невредимая, и никто её не тронет, пока я здесь хозяйка.
На следующий день я вызвала слесаря и сменила все замки, а потом позвонила нотариусу, чтобы переписать завещание. Вечером, когда дождь кончился, я вышла на крыльцо, вдыхая влажный воздух. У калитки стоял сосед, Петрович, курил свою неизменную трубку.
— Галина, живая! — крикнул он через забор, выпуская клубы дыма. — А твои-то вчера говорили, всё, отмучилась старушка, землю делить собирались.
— Не дождутся, — усмехнулась я, чувствуя прилив сил. — Петрович, у тебя щенки от твоей овчарки остались?
— Остались, два кобеля, злющие, жуть, никто брать не хочет.
— Беру обоих, — твердо сказала я. — Пусть оранжерею охраняют от вредителей и грызунов двуногих.
Петрович удивленно хмыкнул, почесал затылок, но кивнул в знак согласия. Я вернулась в дом, провела пальцем по прохладному стеклу синей вазы — пыли на ней не было, как и сомнений в моей душе.
Было только понимание: моя территория начинается там, где я скажу, и заканчивается там, где я закрою дверь перед теми, кто меня предал.