— Положи половник, — голос Олега звучал мягко, как патока, в которую подмешали битое стекло, и он перехватил мою руку. — Ты опять пытаешься это сделать, Света.
Он выдернул блестящую нержавейку из моих пальцев прежде, чем я успела поймать в выпуклой поверхности свое искаженное лицо. Я виновато опустила глаза на линолеум, матовый и шершавый, предательски не отражающий ничего, кроме моих стоптанных тапочек с помпонами.
— Я просто проверяла, не застрял ли укроп в зубах, — соврала я, чувствуя, как горят щеки под слоем жирного крема.
— Мы же договорились, доктор сказал: полный визуальный покой, иначе твоя дисморфофобия прогрессирует. Любой взгляд в зеркало может спровоцировать приступ, и ты снова будешь рыдать три дня.
Я не хотела рыдать, но еще больше я не хотела чувствовать этот липкий страх. Мне нужно было понять, почему последние два месяца, выходя на лестничную клетку, я слышу, как соседи поспешно захлопывают двери и стихают разговоры.
Олег подошел ближе, погладил меня по щеке, и его пальцы были липкими от той самой мази, которую он наносил мне каждое утро. Кожу под его пальцами немилосердно щипало, словно подтверждая его слова о болезни.
— Ты красавица, — прошептал он, заглядывая мне в глаза. — Но только для меня, ведь для остальных ты сейчас слишком уязвима, а кожа воспалена.
В квартире не осталось ни одной отражающей поверхности: зеркало в ванной было заклеено плотной оберточной бумагой, а телевизор Олег предусмотрительно накрывал пледом. Даже экран моего телефона был заклеен специальной мутной пленкой, которая гасила любое отражение.
— Намажься еще раз, у тебя лоб шелушится, — заботливо сказал муж, протягивая баночку с бурой субстанцией, пахнущей дегтем и чем-то кислым.
— Олег, оно жжется и воняет тухлой рыбой, — вяло сопротивлялась я, отворачиваясь.
— Оно лечит, терпи, или ты хочешь остаться уродиной на всю жизнь? Это был его любимый аргумент — мой страх, на котором он играл, как на расстроенной скрипке.
На следующий день мне нужно было в магазин, так как Олег не любил ходить за продуктами, называя доставку «развлечением для ленивых». Я натянула шапку по самые брови, замоталась шарфом так, что торчал только нос, и вышла в холодный подъезд.
У лифта стояла соседка, Зинаида Петровна, женщина с вечно скорбным выражением лица и старой таксой, которая ненавидела все живое. При виде меня собака издала странный хрип и забилась за ноги хозяйки, словно увидела призрака.
Зинаида Петровна не просто отступила, она буквально вжалась в стену, глядя на меня с суеверным ужасом.
— Светочка, — просипела она, прижимая к груди сумку. — Ты бы... ты бы к бабке сходила, что ли, в области есть сильная, испуг отливает.
— Это дерматит, врачи лечат, — буркнула я через плотную шерсть шарфа, чувствуя, как внутри закипает раздражение.
— Дерматит, — эхом повторила соседка и посмотрела на меня с такой брезгливостью, что мне захотелось провалиться сквозь бетон. — Ну-ну, Олег твой — святой человек, с такой бедой живет и не бросает.
Она юркнула в приехавший лифт и яростно затыкала кнопку закрытия дверей, лишь бы не ехать со мной в одной кабине. Я осталась стоять в тишине, и злость вдруг пересилила привычную тоску и апатию.
Я вышла на улицу, где февральский ветер ударил в лицо, выбивая слезы, и пошла вдоль дома. Витрина аптеки была заклеена рекламой, окна банка тонированы наглухо, и я чувствовала себя слепым кротом.
И тут я увидела её — новенькую машину, припаркованную прямо на тротуаре, чье боковое зеркало не было сложено. Я оглянулась, убедилась, что Олега рядом нет, а во дворе ни души, только ворона на мусорном баке.
Сердце застучало в горле, я чувствовала себя преступницей, которая крадется к чужому сейфу. Я подошла к машине, сделала вид, что поправляю сапог, и резко выпрямилась, глядя прямо в овальное стеклышко.
Воздух застрял в легких, и я забыла, как дышать. Из зеркала на меня смотрело нечто, и это была не болезнь.
Мое лицо было густо, неравномерно намазано той самой бурой мазью, которая, засохнув, превратилась в корку, напоминающую струпья. Но это было не самое страшное — мои густые, русые брови были сбриты подчистую.
Вместо них, на добрых два сантиметра выше, черным несмываемым маркером были нарисованы две кривые, карикатурные дуги. Это придавало мне выражение вечно удивленного циркового петрушки, сбежавшего из балагана.
Волосы, которые Олег якобы лечил маслом, стояли дыбом, слипшиеся в жирные, грязные сосульки, торчащие во все стороны. А губы он щедро вымазал зеленкой, которая растеклась далеко за контур, превращая рот в лягушачью гримасу.
Я выглядела не больной, я выглядела как городская сумасшедшая, которая в припадке разграбила гримерку. Соседи шарахались не от заразы, они боялись моего очевидного, кричащего безумия.
А Олег каждый вечер старательно рисовал мне эти брови, пока я спала или «лечил» меня, превращая в пугало. Он делал это, чтобы я не вышла из дома, чтобы я верила в свое уродство и была благодарна ему, «святому», который терпит это чудовище.
Я стояла и смотрела на свое отражение, и смех булькал где-то в животе, поднимаясь к горлу. Это был не истерический припадок, а смех облегчения — я здорова, просто меня превратили в клоуна.
Я достала из кармана влажные салфетки, те самые, которые муж запрещал использовать из-за «вредной химии». Я терла лицо остервенело, до красноты, сдирая бурую корку, хотя маркер почти не поддавался, но зеленка немного побледнела.
Через десять минут я выглядела уже не как монстр, а просто как очень неухоженная женщина с нарисованными бровями на лбу. Я вернулась домой, где пахло жареной картошкой, и Олег стоял у плиты, напевая себе под нос.
— Вернулась, моя радость? — он даже не обернулся. — Как сходила, никто не обижал?
— Никто, — спокойно сказала я, проходя в ванную и беря в руки ножницы.
Оберточная бумага на зеркале затрещала, когда я вонзила в нее лезвие и с силой рванула вниз. Олег прибежал на звук, сжимая в руке лопатку, с которой капало горячее масло на пол.
— Света! Ты что творишь?! — взвизгнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Нельзя, у тебя будет срыв!
Я сорвала последний кусок бумаги, стекло было чистым, и я посмотрела на мужа через отражение. Он стоял в дверях, маленький, в своих растянутых трениках, с перекошенным от злости и страха лицом.
— У меня не срыв, Олег, у меня прозрение.
Я повернулась к нему, и мое лицо, все еще пятнистое, с бровями на лбу, выглядело комично, но взгляд был тяжелым.
— Маркер спиртовой? — деловито спросила я.
— Ты... ты не понимаешь, — он начал пятиться, выставив лопатку как щит. — Это специальная методика, цветотерапия, визуальная коррекция ауры...
— Аура, значит, — я шагнула к нему, и он отступил в коридор, спотыкаясь о порог.
— Света, не подходи, ты сейчас нестабильна, тебе нужно лечь, я принесу успокоительное.
— Мне не нужно успокоительное, мне нужна мицеллярная вода и развод. Но сначала я хочу тебе кое-что сказать.
Я кивнула на банку с его любимым протеиновым коктейлем, стоящую на столе рядом с моей «лечебной» мазью.
— Ты перепутал банки, дорогой, я видела, как ты утром пил из моей, когда торопился.
Он побледнел так, что стал похож на стену.
— Что? Нет, я не мог...
— Мог, ты же сам говорил, что зрение тебя подводит. Кстати, в этой мази есть один побочный эффект при приеме внутрь — от нее растут рога.
Он рефлекторно схватился за лоб, сила внушения — великая вещь, особенно для тех, кто привык врать. Я прошла мимо него в спальню, открыла шкаф и достала чемодан.
— Куда ты собралась? — жалко пискнул он из коридора. — Ты же... ты же не выйдешь в таком виде, люди засмеют!
— Пусть смеются, смех полезен. А вот жизнь с таким человеком, как ты, вызывает только тошноту.
Я начала скидывать вещи в кучу, не разбирая, где свитеры, а где белье.
— И знаешь, Олег, брови ты рисуешь паршиво, никакой симметрии, руки у тебя дрожат.
Он стоял в дверном проеме, сжимая бесполезную лопатку, и вся его власть рассыпалась от одного моего взгляда в зеркало.
— Я вызову врачей! — крикнул он, пытаясь вернуть доминирование. — Скажу, что ты буйная!
— Вызывай, а я покажу им твои художества на моем лице и расскажу про «визуальную коррекцию ауры». Думаю, санитары оценят твой креатив и заберут тебя главным врачом в соответствующую палату.
Я застегнула молнию на чемодане и подошла к нему вплотную. Он был ниже меня ростом, и я только сейчас заметила, насколько он жалок.
— Отойди, — тихо сказала я, и он отскочил в сторону.
Я вышла в подъезд, нажала кнопку лифта, и дверь соседней квартиры приоткрылась. Выглянула Зинаида Петровна, посмотрела на мои нарисованные на лбу брови, на чемодан, потом перевела взгляд на Олега.
— Зинаида Петровна, — громко и четко сказала я. — У вас ацетон есть или растворитель?
Соседка моргнула, переваривая увиденное.
— Есть, Светочка, жидкость для снятия лака есть, хорошая.
— Одолжите? А то муж решил стать визажистом, но талант у него, мягко говоря, своеобразный.
Зинаида Петровна посмотрела на Олега, который жался в проеме нашей двери, потом снова на меня. В ее глазах впервые за годы пропал суеверный страх и появилось понимание.
— Заходи, — она распахнула дверь пошире. — И чаю попьем, у меня конфеты свежие, шоколадные.
Я закатила чемодан к соседке, чувствуя, как с плеч сваливается огромная бетонная плита. Перед тем как дверь захлопнулась, я увидела Олега, бегущего в ванную — наверное, проверять, не проклюнулись ли рога.
Зеркала никогда не врут, врут только люди, которые боятся своего отражения.