В кабинете Ежова стоял полумрак, и только настольная лампа освещала лицо Станислава Косиора, бывшего первого секретаря ЦК Украины, а теперь арестанта с остекленевшим взглядом. Напротив него посадили Григория Петровского, «всеукраинского старосту», человека, чьим именем назвали целый город.
Косиор монотонно бубнил заученные фразы о шпионаже и заговоре, а Петровский, у которого к тому моменту уже сидел в тюрьме сын, смотрел на старого друга и не мог поверить, что всё это происходит наяву.
— Арестованный Косиор, расскажите об участии Петровского в контрреволюционном заговоре, — негромко произнёс Ежов.
Косиор даже не поднял глаз. Он говорил тихо, без интонации, будто читал приговор самому себе.
— С Григорием Ивановичем Петровским мы вступили в преступную связь в тысяча девятьсот тридцать четвёртом году... Террор, подготовка вооружённого восстания, шпионаж...
Петровский не выдержал, подался вперёд, схватил Косиора за рукав.
— Стасик, зачем ты клевещешь на себя и на меня?!
И тут из тени вышел Сталин. Медленно провёл пальцем под носом у Петровского, как школьный учитель, поймавший двоечника, и сказал негромко, почти ласково:
— А мы шпионов вешать будем. Ты думаешь, тебя спасёт участие в Думе?
Примерно так описывал эту сцену российский писатель Антон Антонов-Овсеенко в своём «Портрете тирана», и, признаться, меня в ней поразила одна деталь. Сталин сказал именно «вешать». Выбрал слово специально, чтобы было пострашнее. Перед ним стоял семидесятилетний старик, который когда-то из ссылки присылал ему, Сталину, деньги на хлеб.
Вот и поверь после этого в благодарность. (а может, вообще всё было далеко не так?)
Зимой 1914 года из занесённого снегами Туруханского края пришло жалобное письмо. Сосланный Иосиф Джугашвили писал:
«У меня нет богатых родственников... я обращаюсь к тебе и к Петровскому».
И добавлял, что за всё время получил лишь 25 рублей от Петровского. Вот и подумайте, каково это, через четверть века услышать от человека, которого ты буквально кормил, угрозу виселицы.
Григорий Петровский появился на свет в 1878-м, в харьковском селе Печенеги. Семья была беднее некуда: отец обшивал чужие спины, мать эти спины обстирывала. В пятнадцать лет мальчишку отдали на Брянский завод в Екатеринославе, токарничать. Там, среди станков и мазута, и завертелось его колесо судьбы. Сперва рабочие кружки, а в 1898-м он вступил в партию.
К тридцати четырём годам Петровский получил мандат депутата IV Государственной думы. Для мальчишки, выросшего среди прачек и портных, взлёт просто фантастический.
В мае 1913-го именно он с думской трибуны потребовал вернуть украинский язык в школы. Текст той речи, говорят, правил сам Ленин, скандал вышел знатный, но Петровский стоял на своём.
Дальше была ссылка, а потом грянула революция, перевернувшая всё вверх дном. В ноябре 17-го Ленин огорошил его назначением на пост наркома внутренних дел.
По воспоминаниям самого Григория Ивановича, Ильич заявил:
— Как раз вовремя. Сейчас мы вас назначим наркомвнудел.
Петровский опешил. Какой из него министр? Токарь, подпольщик - это да, но наркомат? Ленин, заметив эту растерянность, обратился к залу:
— Дать Петровскому двух выборгских рабочих с винтовками, они его отведут в Министерство внутренних дел, пусть тогда попробует отказаться.
Все рассмеялись, и Петровскому пришлось согласиться. Осенью 1918-го именно его подпись скрепила страшный декрет о красном терроре.
Потом он уехал на Украину, где на двадцать лет засел в кресле председателя Всеукраинского ЦИК. Его называли «всеукраинским старостой». В 1926 году Екатеринослав стал Днепропетровском.
Представьте себе этого человека к середине тридцатых. Кандидат в Политбюро, живой символ республики. У него было два взрослых сына. Старший Пётр штурмовал Зимний, потом стал профессором. Младший Леонид дослужился до генерал-лейтенанта.
Тут-то и началось.
В 1932 году появился «манифест Рютина» с жесткой критикой Сталина. Подписать его означало подписать себе приговор. Пётр Петровский его подписал.
Уж не знаю, что двигало сыном «старосты», но вышло как вышло: аресты, лагеря, и в 1937-м его забрали навсегда. Вслед за ним расстреляли зятя. Дочь с детьми перебралась к отцу. Хрущёв вспоминал, что обстановка в доме была невыносимой.
А Петровский держался. Друзьям, у которых тоже забирали близких, он советовал: «Читайте историю французской революции!» Мол, там тоже свои своих не жалели. Легче от этого, правда, не становилось.
Летом 1938 года, после той самой сцены с Косиором, его сняли со всех постов. Просто выдернули из жизни, как сорную траву. Друг устроил его завхозом в Музей Революции, и человек, делавший революцию своими руками, теперь сторожил её экспонаты, проверял лампочки и швабры.
Он жил в Доме на набережной, писал письма Сталину, передавал приветы «ветеранам», делая вид, что всё нормально, но это была жизнь призрака.
А потом началась война.
В сентябре 1941 года, когда немцы подходили к Орлу, «органы» спешно зачищали тюрьмы. 11 сентября в Медведевском лесу расстреляли сто пятьдесят семь человек. В списке значился и Пётр Петровский. Ему было сорок два года. Чтобы скрыть следы, место захоронения тщательно заровняли с землей.
В том же августе на фронте погиб младший сын Леонид, генерал-лейтенант. За пару недель Петровский потерял обоих сыновей, но он об этом не знал.
Григорий Иванович писал Сталину с просьбой освободить Петра ещё много лет после расстрела, он умолял дать сыну возможность «искупить вину на фронте». Ответа не последовало...
В 1947 году старик снова пишет:
«Прошу освободить Петра... чтобы он взял семью, а мне бы облегчил жизнь на старости лет».
Вы понимаете? Старик кормил внуков на зарплату завхоза и просил отпустить сына, которого уже давно не было на земле.
Только в 1955-м, когда вождя не стало, Петровский заговорил в полный голос, требуя правды о «шпионах» и пытках. Петра реабилитировали в 1957-м. Отцу было 79 лет, когда ему наконец сказали правду.
Девятого января 1958 года Григорий Иванович умер. Похоронили его в Кремлёвской стене. Город Днепропетровск носил его имя до 2016 года, когда памятник «всеукраинскому старосте» демонтировали в рамках декоммунизации.