Утро субботы началось с запаха блинов. Маша стояла у плиты и переворачивала очередной блинчик, который получался тонким и ажурным, как она любила. За окном светило солнце, воробьи дрались за корку хлеба на подоконнике, и жизнь казалась такой правильной и уютной.
Дима вышел из душа, мокрый и пахнущий гелем для душа с мятой, чмокнул её в щеку и плюхнулся за стол.
— Ммм, блинчики. Ты у меня богиня, — сказал он, намазывая блин сгущёнкой. — Слушай, сегодня смена в Заречье. Там какой-то начальник из Москвы приехал, Вика сказала, надо дом вылизать до блеска. Вика — начальница моя, стерва ещё та, но платит хорошо.
Маша поставила перед ним чашку с кофе.
— В субботу? Дима, ну сколько можно? Ты всю неделю пашешь, выходных не видишь. Может, скажешься?
Дима усмехнулся и покачал головой.
— Маш, ну кто тогда деньги в семью будет приносить? Ты же знаешь, у нас кредит за машину. Да и Вика если что не так — уволит. Нет, надо ехать.
Он говорил это с такой уверенностью, с такой заботой о семье, что Маше стало стыдно за свою просьбу. Она подошла, обняла его со спины и поцеловала в макушку.
— Ладно, работяга мой. Только сегодня пораньше возвращайся. Я пиццу куплю с ананасами, ты же любишь.
Дима откусил ещё блин и, жуя, ответил:
— Договорились. К восьми управлюсь, наверное. Загородный дом — это не шутка, там работы часа на четыре.
Он быстро оделся, накинул рабочую куртку с логотипом клининговой компании, взял ключи от машины и уже в дверях обернулся:
— Кстати, ты чем сегодня занимаешься?
— А меня Наташка в аквапарк зовёт. Говорит, абонемент пропадает, — Маша замялась, чувствуя лёгкую неловкость. — Я сначала отказывалась, думала, мы с тобой побудем, но раз ты на работе... Схожу, проветрюсь.
Дима ничуть не смутился. Наоборот, улыбнулся шире.
— Сходи, конечно. Развейся. А то вечно дома сидишь. Передавай Наташке привет.
Дверь захлопнулась. Маша постояла пару секунд в прихожей, прислушиваясь к звуку его шагов на лестнице, потом улыбнулась и пошла собираться.
Наташка заехала за ней через час. Подруга была полной противоположностью Маши — яркая, шумная, всегда в движении. Она работала администратором в фитнес-клубе и вечно таскала Машу то на йогу, то в бассейн.
— Ну что, мать, готова к водным процедурам? — закричала Наташа, как только Маша села в машину. — Смотрю, мужа проводила?
— Проводила, — Маша пристегнулась. — На работе он, в Заречье. Загородный дом там какой-то.
Наташка хитро прищурилась и, выезжая со двора, бросила:
— Слушай, а ты не боишься мужа одного оставлять? Вон какой видный. Работает с этой... Викой, кажется?
— Наташ, ну ты чего? — Маша даже обиделась. — Димка не такой. Он семьянин. И потом, какая Вика? Ей лет сорок, наверное, и она его начальница. Ты бы видела, как он на неё ругается. Говорит, зануда и придирается по пустякам.
Наташка хмыкнула, но спорить не стала.
— Ладно, тебе виднее. Просто жизнь штука сложная. Вон у моей сестры муж тоже на работе пропадал, а потом оказалось...
— Наташ, давай без страшилок, — перебила Маша. — У меня всё хорошо. Правда.
В аквапарке было шумно, людно и пахло хлоркой, которая смешивалась с запахом жареных пончиков из кафе. Дети визжали так, что закладывало уши, с горок то и дело с криками съезжали отдыхающие. Маша и Наташка переоделись в раздевалке, взяли шезлонги у бассейна с волнами.
— Я на горки, — Наташка подмигнула. — А ты давай, расслабляйся. Вон в джакузи место есть.
Маша кивнула. Ей действительно хотелось просто полежать в тёплой воде, закрыть глаза и ни о чём не думать. Она зашла в джакузи, вода приятно массировала спину. Рядом две женщины обсуждали своих мужей, Маша не вслушивалась, просто смотрела, как пузырьки воздуха поднимаются со дна.
Мысли текли лениво и спокойно. Вот бы Димка тоже сейчас здесь был. Вместе бы на горках покатались, потом в кафе мороженое съели. Но ничего, она ему пиццу купит вечером. С ананасами. Он обрадуется.
Прошло минут двадцать. Наташка где-то зависла на горках, Маша не торопилась её искать. Она перевернулась на спину, глядя на стеклянный купол крыши, за которым было яркое голубое небо.
И тут краем глаза она заметила движение на верхней площадке большой извилистой горки. Оттуда как раз съезжала пара. Девушка в ярко-розовом купальнике визжала и хохотала, а мужчина позади неё обнимал её за талию.
Маша скользнула по ним взглядом и хотела отвернуться, но что-то её остановило.
Знакомая стрижка. Русые волосы, чуть длиннее, чем обычно носят, зачёсанные назад. Знакомый разворот плеч. И татуировка на левом плече — дракон, которого Димка набил два года назад, когда они отдыхали в Сочи. Он тогда говорил, что это символ силы и защиты семьи.
Сердце пропустило удар.
Она села в джакузи, вода перестала казаться тёплой. Пара вынырнула из бассейна у подножия горки, и мужчина подхватил девушку на руки, покружил и поставил на мокрый пол. Она засмеялась, обняла его за шею и поцеловала.
Поцеловала долго, не стесняясь никого вокруг.
Маша смотрела и не верила своим глазам. Это был не просто похожий мужчина. Это был Димка. Её Димка, который должен был сейчас мыть полы в чужом загородном доме в Заречье. Рядом с ним стояла женщина. Не девочка, а женщина лет тридцати пяти, ухоженная, с длинными тёмными волосами, в дорогом купальнике. Та самая Вика? Его начальница?
Димка что-то сказал ей, она взяла его за руку, и они пошли к шезлонгам, где на столике уже стояли два коктейля с трубочками. Они двигались легко и свободно, как будто делали это сотню раз.
У Маши перехватило дыхание. В ушах зашумело, и шум этот был громче, чем визг детей и плеск воды. Ей показалось, что воздух в аквапарке закончился, что эти стеклянные стены сейчас рухнут на неё.
Она судорожно вцепилась в бортик джакузи и попыталась встать, но ноги не слушались. Вода вокруг неё всё бурлила, пузырьки поднимались и лопались, а она не могла отвести взгляд от той пары.
— Маша! Маша, ты чего? — Наташка выросла перед ней, как из-под земли. — Ты зелёная вся. Плохо?
Маша медленно подняла на неё глаза и трясущейся рукой указала в сторону кафе, куда как раз зашли Димка и та женщина.
— Там... — голос сорвался. — Там Димка.
Наташка перестала улыбаться. Она проследила за взглядом Маши и увидела ту самую пару. Диму она знала хорошо, они виделись почти каждую неделю, и спутать его с кем-то было невозможно. Тот самый разворот плеч, та самая походка. Он шёл к столику в кафе, приобнимая свою спутницу за талию, и что-то говорил ей на ухо. Женщина смеялась и поправляла мокрые волосы.
— Твою ж мать, — выдохнула Наташка. — Это что за цирк?
Она присела на край джакузи и схватила Машу за руку. Рука была ледяная, хотя вода вокруг бурлила тёплая.
— Маш, ты как? Дыши. Слышишь меня? Дыши.
Маша смотрела в одну точку и не моргала. Губы её дрожали, но она молчала. Наташка оглянулась по сторонам, потом снова посмотрела на кафе. Дима и та женщина сели за столик у окна. Он взял её ладонь и поцеловал. Прямо так, открыто, при всех.
— Ну нет, — Наташка вскочила. — Я сейчас туда пойду и этой стерве всё выскажу. А ему, козлу, глаза выцарапаю.
Она уже рванула в сторону кафе, но Маша вдруг пришла в себя и вцепилась ей в руку.
— Наташа, не надо. Пожалуйста, не ходи.
— Ты чего? Ты видела? Он там с какой-то шмарой любезничает, а ты тут сидишь и в тазике с пузырьками киснешь?
— Не надо, — Маша говорила тихо, почти шёпотом. — Я не могу. Я просто не могу туда пойти.
Наташка посмотрела на неё и вдруг поняла. Маша не злилась. Маша боялась. Боялась подойти, боялась увидеть это вблизи, боялась, что всё рухнет окончательно, если она сделает хоть шаг.
— Ладно, — Наташка выдохнула и села рядом прямо в воду, не снимая шорт. — Ладно, не пойдём. Но сидеть тут и смотреть на них мы тоже не будем. Вставай. Пошли за ними. Тихо, незаметно. Надо понять, что это вообще за женщина.
Маша подняла на неё глаза.
— Зачем?
— Затем, что знать врага надо в лицо. Затем, что если ты сейчас уйдёшь, ты сойдёшь с ума от неизвестности. А так мы хотя бы узнаем, кто она и что у них.
Наташка говорила уверенно, и эта уверенность передалась Маше. Она кивнула и позволила подруге вытащить себя из джакузи. Ноги дрожали, пол уходил из-под ног, но Наташка крепко держала её под руку.
Они прошли вдоль бассейна, стараясь держаться подальше от кафе, но так, чтобы не потерять их из виду. Дима и Вика сидели у окна, увлечённые разговором. Наташка выбрала столик в углу, за большой пальмой в кадке. Отсюда было видно всё, а их самих почти не было видно.
— Садись, — скомандовала Наташа. — Спиной к ним не поворачивайся, но и не пялься. Я буду смотреть. Если что, делаем вид, что обсуждаем меню.
Маша послушно села. Руки её тряслись, она положила их под стол на колени и сжала в кулаки.
— Закажем что-нибудь, — Наташка уже взяла меню и делала вид, что внимательно его изучает. — Сок возьми, тебе сахар нужен.
Подошла официантка, Наташка заказала два апельсиновых сока. Маша молчала и смотрела в стол.
— Так, они разговаривают, — тихо говорила Наташка, поглядывая в сторону кафе. — Он улыбается. Она гладит его по руке. Сейчас она что-то говорит. Он смеётся. Маш, ты слышишь?
— Слышу.
— Они выглядят как парочка. Не как коллеги. Вообще не как коллеги.
Маша подняла голову и заставила себя посмотреть. Дима сидел напротив той женщины и смотрел на неё так, как когда-то смотрел на Машу. С обожанием, с нежностью, с лёгкой улыбкой. Женщина что-то рассказывала, активно жестикулировала, потом взяла его ладонь и положила себе на колено под столом.
Маша почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
— Видишь, — шепнула Наташка. — Она явно не просто начальница.
— Я знаю, — тихо ответила Маша. — Я уже поняла.
В этот момент женщина громко рассмеялась, откинувшись на спинку стула. Дима наклонился и что-то сказал ей, она кивнула и достала из сумочки телефон. Они стали вместе смотреть в экран, тесно прижавшись друг к другу.
— У них селфи, что ли? — Наташка прищурилась. — Или переписка какая-то. Маш, нам надо подойти ближе. Я хочу услышать, о чём они говорят.
— Наташ, я не могу.
— А я могу. Сиди здесь. Я быстро.
Наташка встала, взяла телефон и направилась к стойке с мороженым, которая находилась как раз рядом со столиком Димы и Вики. Она делала вид, что выбирает, а сама стояла вполоборота и слушала.
Маша смотрела на неё и не дышала. Сердце колотилось где-то в горле. Наташка стояла у стойки минуту, две, потом расплатилась за мороженое и медленно пошла обратно.
Она села за столик, положила перед собой вазочку с шариками пломбира и посмотрела на Машу. Глаза у Наташки были злые.
— Ну что? — спросила Маша почти беззвучно.
— Я всё слышала, — Наташка взяла ложку, но есть не стала. — Они обсуждают, куда поедут в отпуск. В Турцию, в отель всё включено. Она говорит, что надо бронировать уже сейчас, а то потом мест не будет. Он соглашается. И ещё она сказала: Димыч, на той неделе опять начальство приезжает, надо будет в сауне убраться, побудешь со мной? А он засмеялся и ответил: Заметано, шеф. Только ты потом за уборку не засчитывай, это будет отдельная услуга.
Маша слушала и чувствовала, как внутри всё холодеет. Отдельная услуга. Сауна. Начальство.
— Ты понимаешь, что это значит? — Наташка уже не скрывала злости. — Это не первый раз. У них это давно. И эта сауна, и загородные дома, и работа по выходным.
— Понимаю, — Маша сглотнула ком в горле. — Я всё понимаю.
Она снова посмотрела в сторону их столика. Дима и Вика уже расплачивались и вставали. Вика поправила лямку купальника, Дима взял её за руку, и они направились к выходу из кафе. Проходя мимо, они оказались всего в нескольких метрах от столика, за которым сидели Маша и Наташка.
Маша опустила голову и спряталась за меню. Наташка смотрела в упор, но они не обратили на неё внимания. Они смотрели только друг на друга.
Когда они прошли, Маша отложила меню и выдохнула.
— Куда они пошли?
— В раздевалку, наверное, — Наташка проводила их взглядом. — Собираются уходить. Маш, ты как?
— Не знаю. Мне кажется, это сон.
— Это не сон. Это жизнь, и она, к сожалению, продолжается. Что делать будем?
Маша молчала. Она смотрела на пустой столик, за которым только что сидел её муж с другой женщиной, и не могла собраться с мыслями.
— Поехали за ними, — вдруг сказала Наташка.
— Куда?
— Посмотрим, куда они поедут. Может, он её домой повезёт. Может, ещё куда. Надо знать правду до конца.
Маша подняла на неё глаза. В них стояли слёзы.
— А если я её узнаю? Эту правду? Что тогда?
— Тогда хотя бы не будешь гадать. Тогда сможешь что-то решать. А сидеть и ждать, пока тебе соврут очередную сказку про работу в Заречье — это не вариант.
Маша кивнула. Она сама не понимала, соглашается она или просто не может спорить. Наташка взяла её за руку и потянула к выходу.
В раздевалке они одевались быстро, молча. Маша делала всё механически, не глядя в зеркало. Она боялась увидеть там своё отражение.
На выходе из аквапарка они встали за колонной. Стоянка перед зданием просматривалась хорошо. Машина Димы — серебристый седан — стояла почти у самого выхода. Рядом никого не было.
— Подождём, — сказала Наташка.
Ждать пришлось недолго. Минут через десять из дверей вышли Дима и Вика. Вика держала его под руку, они о чём-то переговаривались и улыбались. Дима открыл перед ней пассажирскую дверь, подождал, пока она сядет, потом обошёл машину и сел за руль.
Маша смотрела на эту картину и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Её муж, её Дима, который всегда говорил, что женщина должна сидеть за рулём только в крайнем случае, открывал дверь другой.
Машина тронулась с места и выехала с парковки.
— Садись быстрее, — Наташка уже бежала к своей машине. — Я их не упущу.
Маша села, пристегнулась и всю дорогу молчала. Наташка вела аккуратно, держалась на расстоянии, но не теряла серебристый седан из виду.
Они проехали через центр, выехали на проспект и через полчаса оказались в спальном районе на окраине. Машина Димы свернула во дворы и остановилась у девятиэтажки.
Наташка припарковалась чуть поодаль, за детской площадкой.
Дима и Вика вышли из машины. Вика достала из багажника пакет, Дима взял её за руку, и они направились к подъезду. Вика открыла дверь ключом. Своим ключом.
— Вот тебе и начальница, — прошептала Наташка. — Вот тебе и Заречье.
Они зашли в подъезд, дверь закрылась.
Маша сидела в машине и смотрела на окна. Через пару минут на девятом этаже загорелся свет. Кто-то подошёл к окну и задёрнул штору.
— Это её квартира, — сказала Маша. — Он там.
— Ага, — Наташка выключила двигатель. — И судя по тому, как он открывал ей дверь и нёс пакет, он там не первый раз.
Маша закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Она плакала беззвучно, стараясь сдерживаться, но слёзы текли сами, и остановить их было невозможно.
Наташка обняла её и прижала к себе.
— Плачь, — сказала она тихо. — Плачь. А завтра будем думать, что делать с этим козлом.
Вечер тянулся бесконечно. Маша сидела на кухне у Наташки и смотрела в одну точку на стене. Наташка суетилась вокруг, то чай предлагала, то плед укутывала, но Маша ничего не замечала. Перед глазами стояла одна картина: Димка с этой женщиной, их смех, его рука на её талии, ключ в её замке, свет в девятом окне.
Телефон молчал. Димка не звонил и не писал. Наташка то и дело поглядывала на экран Машиного телефона, но тот упрямо не подавал признаков жизни.
– Может, позвонишь ему? – осторожно спросила Наташка. – Спросишь, где он?
– А смысл? – Маша пожала плечами. – Я и так знаю, где он. И он всё равно соврёт.
– Но ты же не можешь всю ночь здесь сидеть. Рано или поздно домой идти надо.
Маша подняла на неё глаза. Глаза были сухие, красные, опухшие от слёз, но в них появилось что-то новое. Какая-то холодная решимость.
– Поеду. Пусть приходит. Посмотрю, что он мне скажет.
Наташка хотела что-то возразить, но передумала. Только вздохнула и сказала:
– Давай я тебя отвезу.
– Не надо. Я сама на такси. Ты и так со мной весь день.
Маша обняла подругу, взяла сумку и вышла. Наташка смотрела в окно, пока такси не скрылось за поворотом, и всё это время думала: правильно ли она сделала, что повезла Машу следить за мужем? Или надо было оставить всё как есть, не знать, не видеть, не мучиться?
Такси подъехало к дому через полчаса. Маша расплатилась, вошла в подъезд, поднялась на лифте. Квартира встретила её тишиной и темнотой. Она не стала включать свет в прихожей, прошла на кухню, села на табуретку и стала ждать.
Часы показывали половину одиннадцатого. Димка обещал быть к восьми. Врун.
В одиннадцать она услышала, как в замке поворачивается ключ. Сердце забилось где-то в горле, но она не двинулась с места. Сидела в темноте и смотрела на дверь.
Димка вошёл, включил свет в прихожей, чему-то усмехнулся, стал разуваться. Потом заглянул на кухню, включил свет и замер.
– Маша? Ты чего в темноте сидишь? Напугать меня решила?
Она молчала, глядя на него в упор. Димка был расслабленный, довольный, пахло от него не хлоркой и моющими средствами, а парфюмом и чем-то сладковатым, женским.
– Ты чего молчишь? – он подошёл ближе, попытался поцеловать в щёку, но она отстранилась.
– Устала, – коротко ответила Маша.
– Ну да, аквапарк – это тебе не на работе спину гнуть, – он засмеялся своей шутке, открыл холодильник, заглянул внутрь. – Есть чего? Я голодный как волк. Там в этом Заречье даже перекусить не дали, козлы.
Маша смотрела на его спину, на то, как он шарит по полкам, и чувствовала, как внутри закипает злость. Спокойная, холодная злость, которая была страшнее истерики.
– А где ты был? – спросила она тихо.
– Ну я же сказал, в Заречье. Дом там огромный, убирали с утра до вечера. Начальница эта, Вика, вообще с ума сошла – ей то не так, это не этак. Я думал, никогда не закончу.
– И как? Закончил?
– Закончил. Еле ноги унёс. Сейчас бы поесть и спать. Завтра тоже на работу, между прочим. В воскресенье тоже люди убираться хотят.
Он достал из холодильника вчерашний суп, поставил на плиту разогреваться. Маша смотрела на него и не верила. Как он может так врать? Так легко, так естественно, глядя в глаза?
– Дима, – позвала она.
– А?
– А я сегодня в аквапарке была.
– Ну да, ты говорила. И как? Понравилось?
– Да, очень. Знаешь, там такие горки интересные. Я на одну даже залезла, хотела съехать, но передумала. А сверху видно всё-всё. И кафе, и бассейны, и людей.
Димка помешивал суп, не оборачиваясь.
– И много народу было?
– Много. И знаешь, кого я там видела? – она сделала паузу. – Мужчину одного. Очень похожего на тебя. С женщиной. Они с горки съехали вместе, потом в кафе пошли. Он её за руку держал. И татуировка у него на плече была. Прямо как у тебя. Дракон.
Димка замер. Ложка застыла в воздухе. Он медленно повернулся. Лицо его сначала побелело, потом налилось краской.
– Ты чего несёшь? – голос его дрогнул. – Какая татуировка? Ты обозналась.
– Я не обозналась, Дима. Я полчаса за вами наблюдала. Ты и твоя начальница. Вы сидели в кафе, пили коктейли, держались за руки. Потом ты повёз её домой. На моей машине, между прочим, которую мы в браке купили. И зашёл к ней в квартиру. Своим ключом.
Димка поставил кастрюлю обратно на плиту, выключил газ. Руки его дрожали. Он пытался что-то сказать, но слова застревали в горле.
– Маш, ты... ты за мной следила?
– Я? – Маша даже усмехнулась. – Я просто отдыхала в аквапарке. Это ты мне должен объяснять, а не я тебе.
– Слушай, это не то, что ты думаешь, – он подошёл ближе, попытался взять её за руку, но она отдёрнула. – Это просто коллега. У нас корпоратив был. Весь отдел. Просто она... ну, она моя начальница, мы обсуждали планы. А в квартиру я зашёл на минуту, документы забрать.
– Дима, не надо. – Маша встала. – Не надо врать. Я не вчера родилась. Я всё видела. Как ты её целовал, как обнимал, как смотрел. Это не коллеги. Это любовники. И давно, судя по всему.
Димка стоял посреди кухни, растерянный и злой. Краска снова схлынула с его лица, теперь оно было бледным, почти серым.
– Ну и что ты хочешь? – спросил он вдруг другим тоном. Не виноватым, а агрессивным. – Что ты от меня хочешь?
– Я? – Маша опешила. – Я от тебя хочу правды. Хотя бы сейчас.
– Правды? – он усмехнулся. – Хочешь правду? Правда в том, что ты сама виновата. Вечно дома сидишь, вечно чем-то недовольна. То денег мало, то времени мало. А Вика – она другая. Она понимает, она ценит. Она на работе рядом, мы вместе, нам есть о чём поговорить. А ты... ты только и умеешь, что блины печь да ныть.
Маша слушала и не верила своим ушам. Он перекладывал вину на неё. Он, который изменял ей полгода, а может, и больше, сейчас стоял и обвинял её в том, что она плохая жена.
– Я ныла? – голос её дрогнул. – Я, по-твоему, ныла? Я работала, я готовила, я ждала тебя по вечерам, я верила каждому твоему слову. А ты мне врал. Каждый день врал. Про работу, про Заречье, про эту Вику. И сейчас ты смеешь говорить, что я виновата?
– А кто же? – Димка уже не сдерживался. – Я мужик здоровый, мне внимание нужно, ласка, разнообразие. А ты что? Как с тобой, так и с диваном. Всё по расписанию, всё по плану. Скучно мне с тобой, Маша. Поняла? Ску-чно.
Эти слова ударили сильнее, чем измена. Сильнее, чем поцелуи в аквапарке. Сильнее, чем ложь. Скучно. Шесть лет брака, шесть лет жизни, и всё, что он может сказать – скучно.
Маша смотрела на него и видела чужого человека. Не того Димку, который делал ей предложение на крыше, который плакал на свадьбе, который обещал любить до старости. Перед ней стоял чужой, злой, раздражённый мужчина, который искал оправдания своей подлости.
– Уходи, – сказала она тихо.
– Что?
– Уходи. Собери вещи и уходи. Я не могу на тебя смотреть.
Димка опешил. Он, видимо, ожидал слёз, истерики, уговоров, но не такого спокойного приказа.
– Куда уходить? – он попытался вернуть контроль. – Это моя квартира тоже. Я тут прописан.
– Квартира твоей матери, я помню. Но пока ты здесь живёшь, ты мой муж. А я не хочу, чтобы ты здесь был. Иди к своей Вике. Она же тебя понимает и ценит. Вот и иди.
Димка помялся, хотел что-то сказать, но передумал. Вышел из кухни, через минуту вернулся с сумкой, начал кидать в неё вещи из шкафа в прихожей.
– Зря ты так, – бросил он, не глядя на неё. – Потом жалеть будешь.
– Иди уже.
Он схватил сумку, открыл дверь и вышел. Дверь хлопнула так, что стены задрожали.
Маша стояла посреди прихожей и смотрела на закрытую дверь. В груди было пусто. Ни боли, ни злости, ни слёз. Только тишина и гул в ушах.
Она вернулась на кухню, села на табуретку и вдруг увидела на столе его телефон. Забыл. В спешке забыл телефон.
Маша взяла его в руки. Экран загорелся, высветилось уведомление. Вотсап. Сообщение от Вики.
Она не хотела читать, но пальцы сами разблокировали телефон. Пароль она знала – их дата свадьбы. Дурак.
Вика: Димыч, ты как добрался? Скучаю уже. Завтра приедешь? Я пирог испеку.
Маша пролистала историю выше. Фотографии, сердечки, голосовые сообщения. «Люблю», «Соскучился», «Ты самая лучшая». И даты. Полгода назад началось. Полгода врал, целовал, обнимал, а ей говорил, что устал на работе.
Она положила телефон на стол, подошла к окну. Во дворе горели фонари, было пусто и тихо. Маша стояла и смотрела в ночь, не видя ничего. А потом слёзы наконец пришли. Горькие, обжигающие, солёные. Она плакала и не могла остановиться, сползла по стене на пол, обхватила колени руками и качалась, как в детстве, когда падала и ушибалась, и мама гладила по голове и говорила: «Всё пройдёт, доченька, всё пройдёт».
Но сейчас мамы не было рядом. И никого не было. Только она и разбитая вдребезги жизнь.
Ночь прошла как в тумане. Маша то проваливалась в тяжёлый сон без сновидений, то просыпалась от малейшего шороха и смотрела в потолок, пытаясь понять, где находится и что случилось. Телефон Димы лежал на кухонном столе и молчал. Разрядился, наверное. Или она просто не слышала звонков.
Утром её разбудил стук в дверь. Настойчивый, громкий, не прекращающийся ни на секунду. Маша посмотрела на часы – половина девятого. Воскресенье. Кто может прийти в воскресенье в такую рань?
Она накинула халат, подошла к двери, посмотрела в глазок. Сердце упало и забилось где-то в районе живота. На лестничной клетке стояла Галина Ивановна, мать Димы. Рядом с ней маячила Катя, его сестра.
Маша замерла. Открывать не хотелось. Очень не хотелось. Но стук становился всё громче, и соседи уже начинали выглядывать из своих дверей.
– Мария, открывай, я знаю, что ты там! – голос свекрови был хорошо слышен даже через дверь. – Разговор есть!
Маша глубоко вздохнула, поправила халат и открыла дверь.
Галина Ивановна влетела в прихожую, как фурия. Это была женщина под шестьдесят, крупная, громкая, всегда уверенная в своей правоте. За ней вошла Катя, похудевшая версия матери, с такими же цепкими глазами и тонкими поджатыми губами.
– Ну и что тут у вас происходит? – Галина Ивановна с порога начала атаку. – Где Димка? Почему он у Вики ночевал? Ты что, выгнала его?
Маша попятилась на кухню, женщины двинулись за ней. Отступать было некуда.
– Я не выгоняла, – тихо сказала Маша. – Он сам ушёл.
– Сам ушёл? – свекровь усмехнулась. – А я звонила ему вчера вечером, он сказал, что ты истерику устроила, вещи его выкидывала. Ты что себе позволяешь, Мария? Это его дом тоже. Он тут прописан.
– Квартира ваша, Галина Ивановна, я помню, – Маша старалась говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. – Но это не даёт ему права врать мне и изменять.
Катя, которая до этого молчала, вдруг встряла в разговор:
– Изменять? А кто тебе сказал? Он сам признался? Или ты придумала?
– Я видела, – Маша посмотрела на неё в упор. – Вчера в аквапарке. Своими глазами. Он был там с этой Викой. Они целовались, обнимались, потом он поехал к ней домой.
Галина Ивановна и Катя переглянулись. В этом взгляде Маша прочитала что-то странное. Не удивление, не возмущение поступком Димы, а что-то другое. Как будто они знали. Знали и молчали.
– Допустим, – вдруг сказала свекровь. – Допустим, было дело. Ну и что? Ты думаешь, ты лучше? Чем ты его удержать можешь? Димка – мужик видный, ему внимание нужно, забота. А ты целыми днями на работе, потом дома сидишь, скукотища одна.
– Мама, – Катя дёрнула мать за рукав, но та отмахнулась.
– А что мама? Я правду говорю. Ты, Мария, за собой смотрела? Вечно в этих своих балахонах ходишь, косметики на тебе нет, в постели, небось, как бревно. Вот и ходит мужик налево, сам ищет, где лучше.
Маша слушала и не верила. Свекровь не осуждала сына. Она обвиняла её, Машу, в том, что он пошёл на сторону.
– Вы серьёзно? – голос Маши дрогнул. – Вы серьёзно сейчас мне говорите, что я виновата в том, что ваш сын мне изменяет?
– А кто же? – Галина Ивановна упёрла руки в бока. – Ты замуж выходила – обещала любить, уважать, заботиться. А на деле что? Он от тебя сбежал к другой. Значит, не выполняла ты свои обещания.
– Да как вы смеете? – Маша почувствовала, как внутри закипает злость. – Я шесть лет на него работала, готовила, убирала, ждала по вечерам, в глаза ему смотрела, верила каждому слову. А он врал мне полгода! И вы знали?
Катя отвела глаза. Галина Ивановна на секунду замялась, но быстро взяла себя в руки.
– Знали не знали – какая разница? – отрезала она. – Мы его семья, мы за него горой. А ты кто? Так, приблудилась. И квартира, между прочим, моя. Так что давай договариваться по-хорошему.
– О чём договариваться? – Маша уже ничего не понимала.
– О том, чтобы ты съехала, – спокойно сказала Галина Ивановна. – Димка с Викой теперь будет жить. У неё квартира своя, но и эта не лишняя. Сдавать будем или Катька въедет. А ты здесь лишняя.
– Я здесь прописана, – напомнила Маша. – И мы в браке. Это совместно нажитое имущество? Или вы забыли?
Галина Ивановна усмехнулась.
– Какое совместное, Машенька? Квартира моя, я её на материнский капитал покупала, когда вы ещё не поженились. Ты тут только прописана, и то спасибо скажи, что я разрешила. А имущество... Машина? Так она на Диму оформлена. Всё остальное – мебель, техника – это всё я покупала. Чеков-то у тебя нет, верно?
Маша вспомнила, как они два года назад делали ремонт. Как она сама выбирала обои, ламинат, сантехнику. Как отдала все свои накопления – двести тысяч – на материалы. Чеков действительно не было. Она никогда не думала, что придётся их сохранять.
– Ремонт, – тихо сказала она. – Я деньги давала на ремонт. Двести тысяч.
Катя хмыкнула.
– Деньги давала? Кому? Наличными? А расписка есть? А перевод по карте? Нет? Значит, не было. Мама, я же говорила, она даже чеки не собирает. Дура дурой.
– Вот видишь, – Галина Ивановна развела руками. – Сама виновата. Ладно, не переживай, мы по-человечески. Собери свои вещи – одежду там, косметику, личное всё – и уходи. Неделю тебе даю. И без скандалов, договорились?
Маша смотрела на них и чувствовала, как мир рушится окончательно. Эти две женщины, которые ещё вчера называли её невесткой и родственницей, сегодня спокойно вышвыривали её на улицу. И муж за ними стоял. Его не было в прихожей, но его молчаливое согласие чувствовалось в каждом их слове.
– А Дима? – спросила Маша. – Он что думает?
– А Дима тебе звонить будет, – сказала Катя. – Как время найдёт. У него теперь другая жизнь, понимать надо. А ты не держись, не унижайся. Собери вещи и уйди с достоинством.
Галина Ивановна уже направилась к выходу, но на пороге обернулась.
– И вот ещё что, Мария. Ключи от квартиры потом оставишь соседке, я зайду заберу. И без глупостей, ладно? Мы по-хорошему пришли, по-семейному. Не заставляй нас по-плохому делать.
Дверь за ними захлопнулась. Маша стояла посреди прихожей и смотрела на дверь. Телефон Димы по-прежнему лежал на кухне. Она взяла его, включила – заряда хватало. Экран загорелся, посыпались уведомления.
Пропущенных от Вики – двенадцать. От мамы – пять. От Кати – три. И СМС от неизвестного номера: «Дима, это с моего телефона пишу. Забери свой дурацкий телефон, он мне не нужен. И вещи свои забери. Позвони, когда решишь, куда их привезти. Маша».
Она отправила сообщение и положила телефон на место. Слёз не было. Была пустота и странное облегчение. Всё, что скрывалось годами, всё, что она боялась узнать, теперь лежало на поверхности. Дальше прятаться было некуда.
Через час пришло СМС с незнакомого номера: «Маша, это Наташкин телефон. Я трубку разбила со злости, новый купила. Ты как? Я приеду?»
Маша набрала номер.
– Наташ, – голос её дрожал, но она старалась говорить ровно. – Приезжай. Мне нужно собирать вещи. Мне дали неделю, чтобы съехать.
– Что? – Наташка закричала в трубку так, что Маша отодвинула телефон от уха. – Кто дал? Эта старая карга? Я сейчас приеду, я им устрою!
– Не надо, – Маша покачала головой, хотя Наташка её не видела. – Не надо ничего устраивать. Просто приезжай. Мне нужна помощь.
Наташка примчалась через полчаса. Влетела в квартиру, оглядела Машу с ног до головы и обняла крепко, до хруста.
– Ты как? Живая?
– Живая, – Маша высвободилась из объятий. – Пойдём на кухню, чай попьём. И расскажу всё.
Она пересказала утренний визит свекрови и Кати. Наташка слушала и багровела с каждой минутой.
– Стервы, – выдохнула она, когда Маша закончила. – Какие же стервы. А он? Димка твой где был?
– У Вики, наверное. Или ещё где. Мне всё равно. Наташ, я правда не знаю, что делать. У меня есть только мои вещи и немного денег на карте. Квартира её, машина его, ремонт я доказать не могу. Я вообще никто.
– Не говори так, – Наташка накрыла её ладонь своей. – Ты не никто. Ты человек. И ты из этой ямы выберешься. Мы вместе выберемся. Поехали ко мне пока. Поживёшь, сколько надо.
– А вещи?
– Вещи потом заберём. Сейчас главное – документы. У тебя паспорт, СНИЛС, трудовой где?
– В сейфе, в спальне.
– Тащи сюда. И карточки все, и деньги, если наличка есть. Всё заберём с собой. Нечего тут оставлять, мало ли что.
Маша пошла в спальню, открыла сейф, достала документы. Паспорт, её и Димы. Свой она взяла, его положила обратно. Пусть сам забирает, если понадобится. На полке в шкафу лежала шкатулка с украшениями. Она взяла и её. Бабушкино кольцо, серёжки, которые Димка дарил на свадьбу. Подарил, а теперь Вике, наверное, такие же покупает.
Когда они вернулись на кухню, Маша вдруг остановилась и посмотрела на стол. Там лежал телефон Димы.
– А с этим что делать?
Наташка взяла телефон, покрутила в руках.
– Пусть лежит. Он за ним придёт. Или не придёт. Если не придёт – продадим, и на эти деньги хоть пиццу купим.
Маша усмехнулась. Впервые за сутки.
– Ты как хочешь, а я пиццу хочу, – сказала она. – С ананасами. Димка их не любил, а я люблю. Вечно приходилось без них заказывать.
– Вот и отлично, – Наташка подхватила сумку с документами. – Сегодня едим пиццу с ананасами. А завтра начинаем новую жизнь. Без козлов и без их родственничков.
Они вышли из квартиры. Маша обернулась в дверях, посмотрела на прихожую, на вешалку, где висела куртка Димы, на его тапки, брошенные у порога. Сердце сжалось, но она заставила себя отвернуться.
– Идём, – сказала она. – Чего стоять.
Дверь захлопнулась. Ключ остался в замке с внутренней стороны. Пусть теперь ломают, если захотят войти. Ей уже всё равно.
Прошло три дня. Маша жила у Наташки на раскладушке в маленькой однокомнатной квартире. Днём она ездила на работу, делала вид, что всё нормально, вечерами возвращалась и подолгу сидела на кухне, глядя в окно. Наташка суетилась вокруг, кормила, поила чаем, пыталась отвлечь разговорами, но Маша почти не слушала. Мысли были заняты одним: как теперь жить дальше.
В среду вечером, когда они уже собирались ложиться спать, в дверь позвонили. Наташка удивилась – она никого не ждала. Подошла к двери, посмотрела в глазок и замерла. Потом повернулась к Маше и одними губами прошептала:
– Там твой. С матерью и сестрой.
Маша почувствовала, как сердце провалилось куда-то в живот. Она подошла к двери, тоже посмотрела в глазок. На лестничной клетке стояли Димка, Галина Ивановна и Катя. Димка выглядел растерянным и злым одновременно, мать – решительной, Катя – скучающей, как будто её притащили за компанию.
– Открывай, Мария, мы знаем, что ты здесь! – Галина Ивановна постучала кулаком в дверь. – Разговор есть, и серьёзный.
– Не открывай, – зашипела Наташка. – Вызови полицию, скажи, что преследуют.
Маша покачала головой.
– Не надо полиции. Я открою. Они не уйдут, пока не получат своё.
– Какое своё? Ты им ничего не должна.
– Наташ, пожалуйста, не вмешивайся. Я сама.
Она открыла дверь. Троица ввалилась в маленькую прихожую, заполнив её собой. В квартире сразу стало тесно и душно.
– Явились, – Наташка встала рядом с Машей, скрестив руки на груди. – А мы вас не звали.
– Тебя, Наталья, вообще не спрашивают, – отрезала Галина Ивановна. – Мы к Марии пришли. По делу.
– По какому делу? – Маша старалась говорить ровно, хотя голос предательски дрожал.
Димка молчал, смотрел в пол. Катя разглядывала обстановку с пренебрежением.
– По такому, – свекровь достала из сумки лист бумаги. – Ты, Мария, вещи свои из квартиры так и не забрала. А нам туда скоро новых жильцов заселять. Так что давай, собирайся, поедем, заберёшь всё своё барахло. И ключи сдашь.
– Я не могу сегодня, – Маша попятилась. – Уже поздно. И потом, я думала, у меня неделя есть.
– Неделя прошла, – вмешалась Катя. – Ты в воскресенье съехала, сегодня среда. Четыре дня. Хватит прохлаждаться.
– Вы в воскресенье сказали – неделя, – Маша посмотрела на свекровь. – С воскресенья неделя – это следующее воскресенье.
– А вот и нет, – Галина Ивановна ткнула пальцем в бумагу. – Я тут всё записала. Воскресенье – раз, понедельник – два, вторник – три, среда – четыре. Четыре дня прошло. Осталось три. Но мы сегодня пришли, потому что нам ключи нужны. Так что собирайся.
Наташка не выдержала.
– Вы вообще с ума посходили? Какая неделя? Какие ключи? Вы человека без всего оставили, без жилья, без денег, а теперь ещё и ключи требуете? А вещи её где? Вы что, выкинули всё?
– А это не твоя забота, – Катя поджала губы. – Вещи её в пакетах, в прихожей стоят. Пусть забирает и радуется, что мы на помойку не вынесли.
Маша почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она посмотрела на Димку. Он так и стоял, уставившись в пол, и молчал.
– Дима, – позвала она. – Ты тоже так думаешь?
Он поднял глаза, и Маша увидела в них что-то похожее на стыд. Но длилось это мгновение.
– Маш, ну правда, забери вещи, – буркнул он. – Чего тянуть? Вика уже переезжает, ей место нужно.
– Вика переезжает? – Маша не поверила своим ушам. – В нашу квартиру?
– Не в нашу, а в мамину, – поправил Димка. – Но жить мы там будем. Вместе. Так что давай, без обид.
Без обид. Он сказал это так спокойно, как будто речь шла о выносе мусора или покупке хлеба. Без обид.
– Пошли вон, – вдруг сказала Наташка. – Все вон из моей квартиры. Маша, не смей с ними никуда ехать. Пусть сами разбираются со своим барахлом. Захочешь забрать вещи – поедешь с адвокатом и с понятыми. А сейчас – вон.
Галина Ивановна побагровела.
– Ах ты, пигалица! Да кто тебе дал право мне указывать? Я мать! Я в милицию позвоню, скажу, что вы мою квартиру захватили и вещи не отдаёте!
– Звони, – Наташка скрестила руки на груди. – Прямо сейчас звони. Я сама полиции расскажу, как вы изменщика покрываете и невестку на улицу выгоняете. И про Вику расскажу, и про аквапарк, и про то, как вы полгода знали и молчали. Интересно, полиции это будет интересно?
Катя дёрнула мать за рукав.
– Мам, поехали. Не связывайся. Она же психованная, чего с ней связываться.
– А ты помолчи, – Галина Ивановна вырвала руку. – Я тебя вообще не спрашиваю. Мария, последний раз говорю по-хорошему: поехали, забери вещи, отдай ключи, и разойдёмся по-человечески. Не хочешь по-хорошему – завтра приедем с участковым. И тогда уже вещи твои на помойку выкинем, а дверь вскроем. Поняла?
Маша смотрела на неё и вдруг поняла: это не конец. Это только начало. Если она сейчас сдастся, они будут давить до конца. Пока не раздавят.
– Хорошо, – сказала она тихо. – Я поеду.
– Маша! – Наташка схватила её за руку. – Ты что?
– Всё нормально. Я поеду и заберу вещи. Только не одна. Ты со мной поедешь?
– Конечно, поеду, – Наташка встала рядом. – Но если что – я им головы поотрываю.
– Никому ничего не надо отрывать, – Галина Ивановна уже направлялась к выходу. – Заберёте своё и свободны. Ждём вас через час. Если не приедете – завтра с понятыми.
Дверь за ними захлопнулась. Маша стояла и смотрела на Наташку. Та была бледная от злости.
– Ты уверена? – спросила Наташка. – Может, не стоит?
– Надо. Я хочу посмотреть в глаза этому... этому человеку. И хочу забрать бабушкины фотографии и мамину шкатулку. Это единственное, что мне действительно дорого.
– А если они уже всё выкинули?
– Тогда хоть знать буду.
Они оделись и вышли. Наташка за руль села сама, Маша рядом. Ехали молча. У подъезда уже стояла машина Димы. Значит, ждут.
Поднялись на лифте. Дверь в квартиру была приоткрыта. Наташка толкнула её, и они вошли.
То, что Маша увидела, заставило её остановиться и схватиться за стену. В прихожей горой были навалены пакеты. Неаккуратные, мусорные мешки, перевязанные узлами. Из одного торчал её любимый свитер, который она купила в прошлом году. Из другого – край семейного альбома.
– Что это? – спросила Маша, хотя ответ уже знала.
– Твои вещи, – из кухни вышла Катя с чашкой чая. – Мы собрали. Проверяй, если хочешь. Но мы ничего не брали, всё твоё тут.
Маша подошла к мешкам. Сверху лежали книги, косметика, старая обувь. Она развязала один мешок и заглянула внутрь. Всё было свалено в кучу: одежда, бельё, документы, какие-то бумаги.
– Вы с ума сошли, – прошептала она. – Здесь же мои вещи. Моя жизнь.
– Жизнь твоя теперь в другом месте, – из зала вышел Димка. – Давай быстрее, забирай и уходи. У нас дела.
– У вас дела, – повторила Маша. – А у меня, значит, ничего. Дима, мы шесть лет вместе. Шесть лет. Как ты можешь?
– Ой, начинается, – Катя закатила глаза. – Давай без соплей. Собрала вещи – и вали.
Наташка шагнула вперёд.
– Ещё одно слово, и я тебе эту чашку об голову разобью.
– Попробуй, – Катя оскалилась. – Я заявление напишу.
– Пиши. У меня свидетелей полно. И твой братец, и мамаша твоя.
Из спальни вышла Галина Ивановна.
– Что за шум? Мария, забирай и уходи. Мы тебя не держим. И вот ещё что – кольцо обручальное верни. Оно семейное, Диме от бабушки досталось. Нечего чужим людям носить.
Маша посмотрела на свою руку. Кольцо было на месте. Она носила его шесть лет, не снимая.
– Это моё кольцо, – тихо сказала она. – Он мне его подарил.
– Подарил, значит, – Галина Ивановна подошла ближе. – А я говорю – верни. Оно не твоё. Димка, скажи ей.
Димка мялся. Видно было, что ему неловко, но перечить матери он не привык.
– Маш, давай кольцо, – буркнул он. – Правда, оно семейное. Вика всё равно новое купит, а это мама хочет Катьке отдать, когда та замуж выйдет.
Маша смотрела на него и не верила. Он стоял и требовал вернуть кольцо. Её кольцо. Единственное, что у неё осталось от той жизни, которая казалась счастливой.
– Нет, – сказала она.
– Что? – Галина Ивановна выпучила глаза.
– Я сказала – нет. Это моё кольцо. Мне его подарили. И я его не отдам.
– Ах ты дрянь! – свекровь шагнула к ней, но Наташка встала между ними.
– Руки убрала! Быстро!
– Мам, не надо, – Димка дёрнул мать за плечо. – Оставь.
– Как это оставь? Ты что, спустишь ей? Это ж кольцо дорогое! Золото, камень!
– Я сказал – оставь.
Впервые за всё время Димка повысил голос на мать. Галина Ивановна опешила и замолчала. Катя тоже уставилась на брата.
– Забирай вещи и уходи, – сказал Димка Маше. – Кольцо оставь себе. Мне не жалко.
– Дима! – мать и дочь зашипели одновременно, но он их остановил жестом.
– Я сказал – забирайте и уходите. Обе.
Маша и Наташка переглянулись. Наташка начала собирать мешки, тащить их к выходу. Маша подошла к шкафу в прихожей, открыла его. На полке лежала шкатулка с бабушкиными фотографиями. Она взяла её и вдруг вспомнила про сейф.
– Там в спальне, в сейфе, мои документы остались. Старые паспорта, диплом.
– Нет там ничего, – отрезала Катя. – Мы всё выкинули.
– Что значит выкинули? – Маша побелела. – Там же документы!
– Ну и что? Документы старые, недействительные. Диплом? Новый получишь. Нечего тут было хранить.
Маша рванула в спальню. Сейф был открыт, пустой. На полу валялись какие-то бумаги, но диплома и старых паспортов не было.
– Где? – она выбежала обратно. – Где мои документы?
– В мусоре, наверное, – равнодушно пожала плечами Катя. – Мы вчера выносили.
Маша почувствовала, как земля уходит из-под ног. Бабушкины фотографии она спасла, но диплом... Старые паспорта с отметками о браке, о прописке... Всё пропало.
– Вы чудовища, – прошептала она. – Вы просто чудовища.
– Ой, да ладно, – Катя махнула рукой. – Новые сделаешь. Невелика потеря.
Наташка уже тащила мешки к лифту. Маша подхватила шкатулку и пошла за ней. В дверях она обернулась. Димка стоял посреди прихожей, мать и сестра за его спиной. Он смотрел на неё и в глазах его было что-то похожее на сожаление. Или показалось.
– Прощай, Дима, – сказала Маша. – Надеюсь, ты будешь счастлив. Правда надеюсь.
Она вышла и закрыла за собой дверь. В лифте они молчали. Наташка тащила мешки, Маша прижимала к груди шкатулку. На первом этаже в подъезд зашла пожилая женщина с сумками. Она узнала Машу и остановилась.
– Машенька, это ты? А я смотрю – вроде ты. Ты что, съезжаешь? А куда?
Это была баба Нюра с третьего этажа, добрая старушка, которая всегда кормила бездомных кошек во дворе и угощала детей конфетами.
– Съезжаю, баб Нюра, – Маша улыбнулась через силу. – Жизнь так сложилась.
– А Дима где? Почему он вещи не носит? – баба Нюра посмотрела на мешки.
– Дима остался, – коротко ответила Маша. – Извините, нам пора.
Они вышли на улицу. Наташка открыла багажник, они закинули мешки. Маша села в машину и вдруг разрыдалась. Громко, навзрыд, как ребёнок. Наташка обняла её и не отпускала, пока слёзы не кончились.
– Поехали домой, – тихо сказала она. – Поехали. Всё будет хорошо.
Маша кивнула и вытерла слёзы. Она посмотрела на окна своей бывшей квартиры. Там горел свет. Там была другая жизнь. Чужая.
– Поехали, – сказала она. – Действительно, чего сидеть.
Машина тронулась и выехала со двора. Маша смотрела в окно и думала о том, что самое страшное позади. Дальше будет только хуже. Или лучше. Она не знала. Но одно знала точно – назад дороги нет.
Прошло три месяца. Три долгих месяца, которые перевернули всё.
Маша сидела на маленькой кухне в квартире Наташки и смотрела на стопку блинов, которая лежала перед ней на тарелке. Она пекла их каждое воскресенье, с самого первого дня, как переехала к подруге. Сначала это было просто занятие, чтобы занять руки и не думать. Потом это стало традицией. Наташка просыпалась от запаха блинов и выползала на кухню, сонная и взлохмаченная.
– Опять блины? – Наташка плюхнулась на табуретку и потянулась к стопке. – Ты когда уже перестанешь нас блинами кормить?
– А тебе не нравится? – Маша улыбнулась. Редкая улыбка за последнее время, но она появлялась всё чаще.
– Нравится. Но скоро я в дверь не пролезу. Ты их печешь, я их ем. Нечестно.
Они позавтракали в тишине. Наташка собиралась на работу, Маша тоже. Она устроилась в маленькую пекарню недалеко от дома – сначала просто подрабатывала за копейки, а потом хозяйка заметила, как ловко Маша управляется с тестом, и предложила стать помощником пекаря. Денег было мало, но на жизнь хватало. И это было лучше, чем сидеть в офисе и делать вид, что всё хорошо.
– Кстати, – Наташка допила кофе и посмотрела на Машу. – Я вчера Витьку встретила. Ну, знакомого из автосервиса. Он сказал, что твою машину видел. На ней теперь Вика ездит.
Маша замерла с чашкой в руке. Машина. Та самая, которую они с Димкой купили в браке, в кредит. Кредит, кстати, до сих пор висел на них обоих.
– И как она? – спросила Маша спокойно, хотя внутри всё сжалось.
– В смысле как? Ездит. Димка ей отдал, а сам на старой маминой катается. Витька сказал, она довольная такая, сигналила ему, улыбалась. Как будто так и надо.
Маша кивнула. Она уже знала, что Димка с Викой живут вместе в той самой квартире. Галина Ивановна переехала к Кате, освободив место для новой невестки. Всё сложилось, как они хотели.
– Ты в суд подала? – спросила Наташка, собирая сумку.
– Подала. На развод и на раздел машины. Адвокат сказал, шансы есть, но машина на нём оформлена, придется доказывать, что покупали в браке. Кредит, правда, тоже пополам.
– А квартира?
– А что квартира? Квартира его матери. Я там только прописана была. Но адвокат сказал, что выписать меня они не могут, пока я сама не напишу заявление. А я не пишу.
– Правильно, – Наташка кивнула. – Пусть знают. А где ты сейчас прописана?
– Нигде. Временная регистрация у тебя. На год.
Наташка подошла и обняла её.
– Ничего, прорвёмся. Ты у меня сильная.
Она ушла на работу, а Маша осталась одна. Посудой заниматься не хотелось, она налила ещё чаю и села у окна. Мысли текли медленно, возвращаясь к тому, что было. Три месяца назад она думала, что жизнь кончена. Сегодня она знала: жизнь просто началась заново.
В дверь позвонили. Маша удивилась – Наташка ключи взяла, могла бы и сама открыть. Подошла к двери, посмотрела в глазок и обомлела. На лестничной клетке стояла баба Нюра. Та самая соседка с третьего этажа из бывшего дома.
Маша открыла дверь.
– Баб Нюр, вы? Как вы меня нашли?
– А чего искать? – баба Нюра улыбнулась беззубым ртом. – Ты ж Наташке своей говорила при мне, где живёшь. Я и запомнила. Можно войти?
– Да, конечно, проходите.
Баба Нюра вошла, оглядела маленькую прихожую, кухню, покачала головой.
– Тесно у вас тут. Но ничего, не в тесноте счастье. Я вот чего пришла-то. Ты, Машенька, не сердись, что я вмешиваюсь. Но сердце у меня болит. Я ж всё видела тогда, в подъезде. И как они тебя выгоняли, и как вещи твои мешками таскали. Стыдоба.
Маша молчала, не зная, что сказать.
– Я вот чего принесла, – баба Нюра достала из сумки свёрток. – Тут пирожки. С капустой. Я напекла с утра. Ты ешь, не стесняйся. А главное – я вот о чём. Ты, я слышала, в пекарне работаешь? Тесто любишь?
– Люблю, – кивнула Маша. – Очень. Особенно блины печь.
– Ну вот, – баба Нюра обрадовалась. – А я тебе рецепт принесла. Свой, бабушкин. Пирожки по нему – пальчики оближешь. Может, пригодится.
Она протянула Маше потрёпанный листок, исписанный корявым почерком. Маша взяла его, посмотрела и вдруг почувствовала, как глаза защипало.
– Спасибо, баб Нюр, – сказала она тихо. – Спасибо большое.
– Да не за что, – старушка махнула рукой. – Ты, главное, не раскисай. Жизнь длинная, всякое бывает. У меня муж тоже гулял, молодыми были. А потом вернулся. Правда, я уже не взяла. Гордость не позволила. Но ты смотри, не по гордости, а по уму решай. Если человек тебя не ценит – и не надо. Сама себе цену набивай.
Она посидела ещё немного, выпила чаю с пирожками, похвалила Машины блины и ушла. А Маша осталась с рецептом в руках и с новым чувством в душе. Чувством, что она не одна. Что есть ещё люди, которым не всё равно.
Через неделю она впервые испекла пирожки по баб Нюриному рецепту. Получилось вкусно, но Маша решила, что можно добавить ещё немного ванили. И ещё чуть-чуть соли. Она экспериментировала, меняла пропорции, записывала в тетрадку.
А ещё через две недели случилось то, чего она не ожидала. Хозяйка пекарни, где работала Маша, попросила её остаться после смены.
– Маша, я давно за тобой наблюдаю, – сказала она, женщина лет пятидесяти с добрыми глазами и вечно испачканными мукой руками. – У тебя талант. Ты чувствуешь тесто. Это не каждому дано.
– Спасибо, – Маша смутилась.
– Я вот что хочу предложить. У меня здесь небольшая пекарня, но я подумываю расширяться. Хочу открыть ещё одну точку, в другом районе. И нужен будет человек, который займётся именно выпечкой. Не просто помощник, а почти технолог. Ты как, справишься?
Маша растерялась.
– Я не знаю... Я никогда не пробовала.
– А ты попробуй. Я в тебя верю. И вот ещё что. Мне очень понравились твои пирожки, которые ты вчера приносила. С капустой. Это твой рецепт?
– Не совсем, – честно призналась Маша. – Соседка поделилась. Старый рецепт.
– А давай попробуем их в продажу? – хозяйка загорелась. – Сделаем партию, поставим на пробу. Если пойдёт – будем печь регулярно. И ты будешь получать процент с продаж. Как автор рецепта.
Маша не верила своим ушам. Ещё месяц назад она не знала, как жить дальше, а сегодня ей предлагали стать автором пирожков в пекарне.
– Я согласна, – сказала она. – Конечно, согласна.
Вечером она позвонила бабе Нюре и рассказала новость. Старушка так обрадовалась, что, кажется, всплакнула в трубку.
– Вот видишь, Машенька, – сказала она. – А ты боялась. Всё к лучшему. Теперь у тебя своё дело будет. А эти... ну и Бог с ними. Им своё счастье строить, тебе своё.
Через месяц Машины пирожки с капустой стали хитом в пекарне. Люди приходили специально за ними, спрашивали, будут ли ещё. Хозяйка расширила производство и перевела Машу на полную ставку с хорошей зарплатой.
Маша сняла маленькую комнату в общежитии – не шикарно, но своё. Наташка, конечно, протестовала, говорила, чтобы жила у неё, сколько надо. Но Маше хотелось самостоятельности. Хотелось просыпаться в своём углу и знать, что это она сама.
В субботу, ровно через четыре месяца после того дня в аквапарке, Маша сидела в своей новой комнате и смотрела в окно. За окном шёл дождь, по стеклу стекали капли, и в этом было что-то уютное.
Телефон зазвонил неожиданно. Номер был незнакомый.
– Алло?
– Маша, это Димка.
Она замерла. Голос знакомый до боли, но какой-то чужой. Уставший, что ли.
– Слушаю.
– Маш, я... в общем, я насчёт развода. Ты подала, да? Мне повестка пришла в суд.
– Да, подала.
– А может, встретимся? Поговорим? Без адвокатов, без мамы, просто поговорим?
Маша молчала. В голове проносились картинки: аквапарк, её слёзы, мешки с вещами, Галина Ивановна, требующая кольцо.
– О чём нам говорить, Дима?
– Ну, может, не всё так однозначно. Может, я погорячился. Вика... мы расстались.
Маша даже не удивилась. Почему-то эта новость не вызвала ничего. Ни злости, ни радости, ни сожаления.
– И что?
– Ну как что? Я один сейчас. Мать меня пилит, Катка вообще не общается. Работа та же, денег нет. Машину продали, кредит делим. Я подумал... может, мы попробуем сначала? Ну, ты и я. Как раньше.
Маша слушала и чувствовала, что внутри пусто. Раньше она бы, наверное, расплакалась, бросилась к нему, поверила. А сейчас не было ничего.
– Дима, а ты помнишь, как вы с матерью и сестрой выкидывали мои вещи?
– Ну, это мама, я не хотел...
– А как ты требовал кольцо обратно? Помнишь?
– Глупость вышла. Я же потом сказал оставить.
– А как ты говорил, что я скучная, что с диваном сравнивал? Помнишь?
Дима молчал.
– Дима, нет. Не будет никакого сначала. Ты убил всё, что между нами было. В аквапарке убил. Когда врал мне полгода. Когда смотрел, как твоя мать меня выгоняет. Когда молчал.
– Маша, ну прости. Я же прошу прощения.
– Прощение – это не просят. Прощение – это заслуживают. А ты не заслужил. Иди своей дорогой. И меня оставь в покое.
Она нажала отбой и положила телефон на стол. Руки дрожали, но не от страха. От напряжения.
Посидела немного, потом встала, подошла к окну. Дождь кончился, из-за туч выглянуло солнце. На подоконник сел голубь, повертел головой и уставился на неё чёрным глазом.
– Иди отсюда, – сказала Маша. – Ничего здесь нет.
Голубь не улетел. Тогда она открыла окно, и он взмахнул крыльями и улетел в чистое небо.
Вечером она поехала к бабе Нюре. Старушка жила одна в своей маленькой квартире, и Маша теперь навещала её каждую неделю. Носила продукты, помогала убираться, а чаще просто сидела и слушала её рассказы о молодости.
– Баб Нюр, – сказала Маша, когда они пили чай с её фирменными пирожками. – А он звонил сегодня. Дима. Говорит, давай сначала.
Баба Нюра отставила чашку и внимательно посмотрела на неё.
– А ты что?
– Сказала нет.
– Правильно, – старушка кивнула. – Нечего прошлое ворошить. Оно вон какое тяжёлое. Зачем тебе такой груз?
– Я и сама так думаю. Но внутри... ну, как будто что-то ёкает. Всё-таки шесть лет.
– Это пройдёт, – баба Нюра накрыла её ладонь своей морщинистой рукой. – Время лечит. Не сразу, но лечит. Ты теперь другая. Сильная. Сама себе хозяйка. А он... да Бог с ним. Пусть живёт.
Маша кивнула и улыбнулась.
– Я тут рецепт новый придумала, – сказала она. – С яблоками и корицей. Хотите, испеку?
– Хочу, – обрадовалась баба Нюра. – Давай, Машенька, твори. У тебя хорошо получается.
Они пошли на кухню, и Маша замесила тесто. Руки делали своё дело привычно и ловко, а мысли текли спокойно и ровно. Она думала о том, что жизнь на самом деле не кончается. Что после самой чёрной полосы всегда наступает рассвет. Что она, Маша, смогла. Выжила. Не сломалась.
И в этом было её главное счастье.
– Баб Нюр, – сказала она, раскатывая тесто. – А знаете, я ведь вам благодарна. Если бы не вы тогда, не ваши пирожки, не ваш рецепт... Я бы, наверное, так и сидела у Наташки и плакала.
– Глупости, – отмахнулась старушка. – Ты бы сама справилась. Ты сильная. Я сразу это поняла, как только увидела тебя тогда на лестнице. Другие бы в истерику ударились, а ты стояла и в глаза им смотрела. С достоинством.
Маша улыбнулась. Вспомнила тот день. Свои слёзы, мешки с вещами, холод в груди. И вдруг поняла: это было больно, но это сделало её той, кто она есть сейчас.
Пирожки с яблоками и корицей удались на славу. Они сидели на кухне, пили чай, и Маша слушала бабу Нюру, которая рассказывала про свою молодость, про мужа, про детей, которые разъехались и редко звонят.
– А вы не жалеете? – спросила Маша. – Что не простили тогда мужа?
– Нет, – покачала головой старушка. – Не жалею. Я себя уважать должна. А если бы простила, перестала бы себя уважать. А без этого никак. Ты себя уважать должна, Маша. Всегда. Что бы ни случилось.
Маша кивнула. Она запомнила эти слова.
Поздно вечером она вернулась в свою комнату. На столе лежал рецепт пирожков с капустой, переписанный баб Нюриной рукой. Маша взяла его, посмотрела на свет, потом аккуратно сложила и убрала в шкатулку. Ту самую, с бабушкиными фотографиями, которую спасла тогда.
В шкатулке лежало ещё кое-что. Обручальное кольцо. Она достала его, покрутила в пальцах, вспомнила, как надевала его шесть лет назад, как верила, что это навсегда. Потом положила обратно и закрыла крышку.
Завтра будет новый день. Новая выпечка. Новая жизнь.
А это пусть остаётся в прошлом. Там ему и место.