Поезд тронулся ровно в 18:47. Лена успела затащить чемодан на верхнюю полку, упасть на нижнюю и выдохнуть — первый раз за весь день. Купе пахло чьей-то едой из пакетов, нагретым пластиком и немного носками. Стандартный запах дальней дороги.
Напротив сидела мама — Валентина Петровна, шестьдесят два года, вечная шляпа с пером и выражение лица человека, который готов терпеть, но не молчать.
— Ты взяла таблетки от давления? — спросила она, не поднимая глаз от кулька с семечками.
— Взяла, мам.
— А от суставов?
— Взяла.
— А тот крем, который я тебе положила в боковой карман?
— Мам, я взяла всё. Я взрослый человек.
Валентина Петровна посмотрела на дочь с тем особым прищуром, который говорил: ты взрослый человек, который забывает зонт в июле.
Дверь купе отъехала в сторону. Вошёл он.
Мужчина лет сорока пяти. Широкий в плечах, короткая стрижка с проседью, выражение лица — как у человека, который всю жизнь занимал очередь без очереди и считал это нормальным. В одной руке — огромная клетчатая сумка, в другой — пакет с запахом жареной курицы такой интенсивности, что Лена почувствовала его через секунду после того, как он переступил порог.
— Здрасьте, — бросил он, не глядя ни на кого.
— Добрый вечер, — вежливо ответила Валентина Петровна.
Мужчина плюхнул сумку на нижнюю полку — ту самую, которая была его, — потом без предупреждения поставил ещё один пакет на столик, прямо поверх салфетки, которую Валентина Петровна только что расстелила под свой стакан с чаем.
— Подвиньтесь, — сказал он Лене. — Я тут сяду.
Лена подняла глаза. Он уже садился — не спрашивая, не ожидая ответа. Просто садился, как будто весь вагон был его личной гостиной.
— Вы на своё место садитесь, — произнесла Лена ровно.
— Там сумка.
— Переложите сумку.
Он посмотрел на неё с таким видом, будто она сказала что-то на неизвестном языке. Потом хмыкнул и демонстративно медленно пересел напротив — к окну, рядом с Валентиной Петровной, которая чуть отодвинулась, но промолчала.
Лена смотрела на него. Он уже доставал курицу — прямо на столик, прямо в общее пространство, прямо как хозяин положения.
Запах расплылся по купе мгновенно.
Валентина Петровна держалась минут десять. Это был личный рекорд.
— Молодой человек, вы не могли бы... — начала она.
— Чего?
— Ну, курочку вашу... Может, в тамбуре? Нам немного душновато.
— Мне не душновато, — ответил он и отгрыз кусок с таким звуком, будто хотел убедиться, что его слышат в соседних купе.
Лена вздохнула. Она знала этот тип людей. Она с ними работала, ездила в лифте, стояла в кассу. Люди, которые занимают чуть больше места, чем им положено, — и делают это так уверенно, что окружающие начинают сомневаться: а может, это они сами занимают чужое?
— Как вас зовут? — спросила Лена.
Он удивился. Этого он не ожидал.
— Геннадий. А что?
— Ничего, Геннадий. Просто хочу понимать, к кому обращаться, когда буду просить убрать локоть с моей полки.
Он опустил взгляд. Локоть действительно лежал на краю нижней полки Лены. Он убрал — медленно, с достоинством, будто сделал одолжение.
Валентина Петровна достала из сумки термос, налила чай и протянула дочери. Этот жест означал: держись, я с тобой, но в открытый бой не лезу.
За окном уже тянулись поля. Небо было цвета старой меди — закат без пафоса, просто усталый конец дня.
Геннадий доел курицу, аккуратно — неожиданно аккуратно — сложил косточки в пакет. Лена почти расслабилась.
Потом он достал телефон и включил видео без наушников.
Шансон. Громкий. С припевом.
— Геннадий, — сказала Лена.
Он не отреагировал.
— Геннадий.
— А?
— Наушники есть?
— Дома забыл.
— Понятно. Тогда потише, пожалуйста.
— Я тихо.
— Вы не тихо.
— Это телефон так звучит, я не виноват.
Лена открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Вы не виноваты, что у вас громкий телефон?
— Ну да. Китайский. Они все так делают.
Валентина Петровна поперхнулась чаем. Не от смеха — от усилия не засмеяться.
— Слушайте, — Лена говорила медленно, как с человеком, которому надо объяснять дважды, — вы едете в купе. Тут три человека. Один из них — пожилая женщина. Можно проявить хоть минимальное уважение?
— Я уважаю. Я никому ничего не сказал.
— Вы заняли чужое место.
— Временно.
— Вы положили пакет на наш столик.
— Я убрал.
— После того как я попросила.
— Ну и хорошо, чего скандал?
Лена почувствовала, как где-то в груди что-то начинает закипать — медленно, но верно, как чайник на маленьком огне.
— Это не скандал, — сказала она. — Это разговор. Вы разницу чувствуете?
Геннадий посмотрел на неё с новым интересом. Будто увидел впервые.
— Боевая, — произнёс он без злобы, почти одобрительно.
— Воспитанная, — поправила Валентина Петровна.
Геннадий хмыкнул, убавил звук на треть — не до конца, но убавил — и отвернулся к окну. Маленькая победа. Шаткая.
Лена откинулась на спинку и закрыла глаза. Двенадцать часов до конечной. Ещё одиннадцать с хвостиком.
Примерно через полчаса Геннадий начал готовиться ко сну. Это выглядело как переезд небольшого хозяйства: сумка была переложена трижды, полка застелена с четвёртой попытки, подушка взбита так, будто он готовился к операции.
— Свет погасите? — спросил он.
— Рано ещё, — ответила Лена.
— Мне спать.
— Нам — нет.
Пауза.
— Ну и читайте с фонариком.
Это было примерно в половине одиннадцатого.
Геннадий уже лежал, укрытый с головой, и судя по звукам — почти спал. Лена листала книгу. Валентина Петровна вязала — она всегда брала спицы в дорогу, говорила, что иначе руки скучают.
Потом Геннадий начал храпеть.
Не сразу громко — сначала тихо, почти интеллигентно. Потом разошёлся.
Лена подняла глаза на маму. Мама подняла глаза на дочь. Между ними прошёл целый разговор без слов.
— Геннадий, — позвала Лена.
Храп.
— Геннадий!
Он дёрнулся, открыл один глаз.
— Чего?
— Вы храпите.
— Все храпят.
— Не все так... масштабно.
— Я не виноват. Это физиология.
— Геннадий, вы сегодня уже дважды сослались на независящие от вас обстоятельства. Телефон виноват, физиология виновата. Вы вообще хоть за что-нибудь отвечаете?
Он сел. Медленно. Волосы всклокочены, взгляд — человека, которого разбудили несправедливо.
— Слушай, ты чего вообще?
— Я ничего. Я пытаюсь доехать до места назначения с остатками нервов.
— У тебя проблемы, что ли?
— Теперь — да. Вы.
Валентина Петровна тихо положила вязание на колени. Она не вмешивалась. Но она смотрела — внимательно, почти с гордостью.
Геннадий смотрел на Лену долго. Потом неожиданно сказал:
— Мать везёшь?
— Да.
— Далеко?
— К сестре. День рождения.
— Понятно.
Пауза. Длинная, неудобная.
— Я своих родителей не вижу три года, — сказал он вдруг. — Они в Омске. Не еду. Всё некогда.
Лена не нашлась что ответить. Этого она не ожидала.
Валентина Петровна подняла взгляд.
— Это вы напрасно, — сказала она тихо. — Время бежит. Потом не догонишь.
Геннадий лёг обратно. Отвернулся к стенке. Больше не храпел — или старался. Телефон так и не включил.
Лена смотрела в окно. Поезд шёл сквозь тёмный лес, изредка мелькали огни чужих деревень. Она вдруг подумала: он едет один. В купе с незнакомыми людьми. И ведёт себя как хозяин — может, потому что дома давно не был. Может, потому что не знает, как иначе занять место в пространстве, не заняв лишнего.
Это не оправдание. Но что-то объясняет.
Утром Геннадий встал раньше всех.
Лена открыла глаза и увидела, что на столике стоят три стакана с чаем — горячим, только из титана. И три пряника в упаковке. Сахарные, дешёвые, железнодорожные.
Сам он сидел у окна, смотрел на утренние поля и молчал.
— Это вы? — спросила Лена.
— Проводница шла мимо. Взял.
— На всех взяли.
— Ну и что.
Валентина Петровна уже не спала — она никогда не спала в поездах дольше шести утра. Увидела чай, увидела пряник, ничего не сказала. Только кивнула Геннадию. Он кивнул в ответ.
За окном медленно разворачивался город — сначала промзона, потом пятиэтажки, потом вокзальные пути.
— Приехали, — сказал Геннадий, вставая.
Он собрал сумку быстро, без суеты. На пороге купе обернулся.
— Вы боевая, — сказал он Лене. — Это хорошо.
— Вы невоспитанный, — ответила она. — Это поправимо.
Он усмехнулся — первый раз за всю дорогу по-настоящему — и вышел.
Валентина Петровна взяла свой пряник, откусила и задумчиво посмотрела вслед.
— Знаешь, — сказала она, — я думаю, он позвонит родителям. Сегодня.
— Мам, с чего ты взяла?
— Чай на всех взял, — она пожала плечами. — Значит, вспомнил, что не один едет.
Поезд остановился. Где-то на перроне кричали чайки.