Настя в третий раз ткнула «равно» на калькуляторе — цифра не менялась. Двести четырнадцать тысяч. Вот они, накопления. Двадцать два — аренда послезавтра. Продлёнка за Никитку — три двести. До первого взноса на ипотеку — ещё полтора года. А если честно, с учётом того, что каждый месяц обязательно что-нибудь случается — два с лишним.
Костя пришёл с работы, скинул кроссовки и сразу увидел её лицо.
— Опять считала?
— Мне тридцать лет, Кость. Никитке в сентябре в школу. Мы живём в чужой однушке. Я считаю не от хорошей жизни.
Он сел рядом, забрал у неё телефон, посмотрел.
— Двести четырнадцать. Нормально копим. В январе было сто семьдесят.
— Нормально — это если ничего не сломается. Стиралка второй раз за месяц гремит как трактор. Сдохнет — минус тысяч двадцать пять.
Что тут скажешь. Стиралка хозяйская, хозяин чинить не собирался, прямо сказал: «Вы ей пользуетесь — вы и решайте».
Мама Насти, Галина Петровна, жила одна в однушке на Левом берегу. Пятьдесят пять лет, до пенсии ещё прилично, работала в школе завхозом. Квартира от бабушки, приватизированная. Настя — единственный ребёнок. И Галина Петровна раз в два месяца заводила одну и ту же пластинку:
— Настюш, ну куда торопиться. Квартира же есть. Моя. Потом — твоя будет. Зачем вам ипотека, проценты банку кормить.
Настя каждый раз одно и то же: мама, «потом» — это когда? Тебе пятьдесят пять, дай бог здоровья, ещё тридцать лет живи. Никитка к тому моменту сам семью заведёт. Галина Петровна отмахивалась:
— Ну и что. Поживёте пока в съёмной, молодые ещё.
«Молодые» — это было у неё универсальное. Как будто возраст отменяет потребность в своих стенах.
Настя как-то попробовала зайти с другой стороны — продать мамину однушку, добавить их накопления, взять ипотеку поменьше на двушку, маму — к себе.
Галина Петровна помолчала. Потом:
— То есть ты меня хоронишь заживо? Я ещё живая, а ты уже мою квартиру продаёшь.
Настя чуть чашку не уронила. Минуту назад мама сама говорила «потом — твоя», а стоило предложить конкретный план — «хоронишь». Обиделась по-настоящему, две недели не звонила.
У Кости тоже была мама — Тамара Ивановна, шестьдесят один год, двушка на Московском проспекте. Отец Кости умер пять лет назад, Тамара Ивановна жила одна. Вернее, не совсем: вторую комнату сдавала студентке из медучилища за двенадцать тысяч.
Костя однажды завёл разговор — осторожно, издалека. Мол, мам, мы копим на первый взнос, каждая копейка на счету. Может, вместо того чтобы мы платили двадцать два чужому дяде, переедем к тебе? Студентку выселишь, двенадцать тысяч никуда не денутся, мы тебе ту же сумму будем отдавать плюс коммуналку.
Тамара Ивановна даже не дослушала.
— Костя, я эти двенадцать тысяч Лёне отдаю каждый месяц.
Лёня — младший брат Тамары Ивановны. Два года назад взял кредит на машину, полгода платил, потом с работы уволили, машину разбил. Кредит остался, машины нет. Тамара Ивановна тянула за него по двенадцать тысяч. Пенсия — вся на коммуналку и еду. На кредит брата шло ровно то, что приносила студентка.
— Мам, — Костя старался говорить ровно, — дядя Лёня — мужик пятидесяти четырёх лет. Почему за его кредит платишь ты?
— Потому что он мой брат. А ты — мой сын, молодой, здоровый, заработаешь. А Лёня сейчас в такой яме, что если не помочь — приставы придут.
Костя вышел из подъезда и минут десять стоял, сжимая ключи в кармане. Его мать двенадцать тысяч ежемесячно отправляла человеку, который разбил машину, купленную в кредит, и работу толком не искал. Устроился охранником через полгода, на полставки, и кредит всё равно не тянул. А сын — молодой и здоровый, обойдётся.
Но самая увлекательная история вышла с Настиным отцом.
Родители развелись, когда Насте было четырнадцать. Отец, Виктор Сергеевич, ушёл к другой женщине — Ларисе, у которой был сын-подросток от первого брака. Отношения с Настей не прервались, но тёплыми их назвать трудно — виделись пару раз в год, на день рождения Насти переводил пять тысяч, на Никиткин — три.
Два года назад, когда они с Костей впервые серьёзно заговорили об ипотеке, Виктор Сергеевич вдруг сам позвонил. Говорит — вы молодцы, что думаете о жилье. Я отложил кое-что. Пятьсот тысяч могу дать. Не сразу, через полгода, когда закрою один долг.
Настя потом неделю ходила как именинница. Пятьсот — это полтора года экономии разом. С их двумястами и отцовскими — уже семьсот. Хватит на первый взнос для нормальной однушки в новостройке. Она даже квартиры начала смотреть на Циане, район присматривать.
Полгода прошло. Позвонила. Отец: подожди ещё пару месяцев, Ларисин Вадик ремонт затеял, пришлось немного помочь.
Ещё три месяца. Позвонила снова.
— Пап, ну что?
Тишина. Потом:
— Настюш, ты пойми. Вадик машину покупал, ему не хватало. Я добавил. Он отдаст, как раскрутится.
— Пап. Ты мне обещал пятьсот тысяч. Два года прошло.
— Я и отдам. Вадик вернёт — я тебе переведу.
— Вадик — это чужой взрослый мужик, которому двадцать девять лет. Ты ему отдал деньги, которые обещал мне?
— Не тебе. Мне. Я же ещё не перевёл, значит мои.
По закону — не подкопаешься. Он не был должен. Он обещал. А обещание — не расписка.
Настя положила трубку и долго сидела с телефоном в руках. Костя спросил, что случилось.
— Вычёркивай пятьсот.
И они вычеркнули.
В мае позвонила Галина Петровна. Голос бодрый, деловой.
— Настя, я тут подумала. Алла — сестра моя, помнишь — в Краснодар переехала. Говорит, климат, пенсия на дом хватит, там всё дешевле. Зовёт меня.
— Мам, подожди. Ты хочешь переехать?
— А что такого. Продам свою однушку, куплю там домик. Сад, фрукты, воздух.
Настя молчала секунд десять.
— Мам. Квартира, которая «потом — моя». Ты её продашь и купишь домик в Краснодаре.
— Ну а что? Я живая ещё, имею право.
— Ты десять лет говоришь мне не лезть в ипотеку, потому что есть твоя квартира. А теперь ты её продаёшь.
— Слушай, я не обязана всю жизнь сидеть в этой однушке ради тебя.
И ведь — её квартира, её жизнь, её право. Но десять лет «подожди, не торопись, зачем ипотека» — это что тогда было? «Живи спокойно» — или «сиди на месте и не дёргайся»?
Настя вечером пересказала Косте. Он выслушал и сказал:
— Давай так. Забудем про всё. Нет никаких чужих квартир. Нет отцовских денег. Нет маминой однушки. Нет моей мамы с двушкой. Есть мы, двести четырнадцать тысяч и зарплата.
— И стиралка, которая вот-вот накроется.
— И стиралка.
В июне Тамара Ивановна позвонила Косте сама. Долго расспрашивала про Никитку, про работу. Потом:
— Костя, я подумала. Может, переезжайте ко мне всё-таки. Студентку выселю, комнату вам отдам. Только — коммуналку всю вы, и в мою комнату не заходите. И Никитке скажите, чтоб после девяти не топал.
Они с Настей сели считать. Коммуналка двушки — тысяч восемь зимой, пять летом. Против двадцати двух за аренду — экономия пятнадцать-семнадцать в месяц. За год набегает под двести тысяч. Деньги серьёзные.
Настя считала, считала, потом отложила ручку.
— А двенадцать тысяч дяде Лёне она по-прежнему платит?
— Платит.
— То есть мы переезжаем, берём на себя коммуналку, она экономит на студентке — а двенадцать тысяч всё равно уходят Лёне. Не нам, не ей — Лёне.
Костя молчал.
— И жить с ней в двушке, Кость. Никитка не топает после девяти. В её комнату не заходить. Мы будем ходить на цыпочках и каждый день говорить «спасибо». А если что не так — «я вас приютила, а вы».
Костя сказал:
— Я знаю. Я просто хотел, чтобы ты сама это сказала. Потому что я тоже отказался бы. Но если бы отказал один — потом мог бы услышать, что упустил вариант.
— Не переезжаем. Снимаем дальше.
В июле сломалась стиралка. Не двадцать пять, как боялись, — восемнадцать: нашли на Авито б/у, рабочую. Настя поехала сама, проверила барабан, послушала отжим. Притащила на такси. Минус восемнадцать из накоплений. На счёте двести одна тысяча. Откат на месяц.
Костя в августе взял подработку — по субботам разгружал фуры на продовольственной базе. Четыре тысячи за смену, шестнадцать в месяц. Приходил, падал на диван и засыпал в одежде. Никитка подходил, стаскивал с него носки, накрывал пледом. Настя смотрела и думала — может, зря они так. Может, надо было к свекрови. Может, то, что они называют «наш выбор», — просто упрямство.
Но вспоминала, как Тамара Ивановна год назад совершенно спокойно объясняла: «Ты молодой, заработаешь» — и при этом двенадцать тысяч каждый месяц уходили на кредит взрослого мужика, который сам во всём виноват. И думала — нет. Всё правильно они делают.
В сентябре Никитка пошёл в первый класс. Форма, рюкзак, канцелярия — одиннадцать тысяч. Настя их откладывала отдельно с июня, чтобы не трогать основной счёт. Всё просчитано, подготовлено, без сюрпризов.
Галина Петровна на линейку пришла. Фотографировала, суетилась. Когда Никитка убежал в класс, сказала негромко:
— В Краснодар я не поеду. Алка с зятем поругалась, всё развалилось.
Настя кивнула. Без радости, без обиды. Просто приняла. Их план больше не включал эту квартиру.
Вечером Костя:
— Сколько?
— Двести тридцать девять.
— С моими субботами к декабрю будет под триста. Если ничего не случится.
— Ты же знаешь, что случится обязательно.
— Ну значит двести восемьдесят. Всё равно — весной триста пятьдесят. К следующему сентябрю — пятьсот.
Пятьсот тысяч. Ровно то, что обещал отец. Только два года позже и без отца. Без Ларисиного Вадика, без маминого «я ещё живая», без свекровиного «после девяти не топать».
В октябре позвонил Виктор Сергеевич. Настя долго смотрела на экран, потом взяла трубку.
— Настюш. Тут такое дело. Вадик вернул деньги. Не все, но триста тысяч есть. Хочу тебе перевести.
В комнате Никитка делал прописи. Костя диктовал ему слоги.
— Пап. Не надо.
— Как не надо?
— Не надо. Мы сами.
— Настя, ты обиделась что ли? Ну было — было, виноват. Но деньги вот, могу прямо сейчас перевести.
— Я не обиделась. Просто не надо.
Виктор Сергеевич помолчал. Потом — с обидой в голосе, как будто это ему должны:
— Ну и зря. Мы всю жизнь работали, а вы хотите на готовенькое, а когда предлагают — нос воротите.
Настя чуть не рассмеялась вслух. Триста тысяч, которые два года болтались по чужим карманам, — это, оказывается, она «на готовенькое» хочет. Но объяснять не стала.
— Спасибо, пап. У нас всё нормально.
Положила трубку.
Костя вышел из комнаты.
— Кто?
— Отец. Триста предлагал.
— И?
— Отказалась.
Костя кивнул. Как человек, которому не нужно объяснять, почему чужие деньги — не деньги.
Настя вернулась на кухню, открыла калькулятор. Двести сорок семь тысяч двести. Плюс зарплата через неделю, минус аренда, минус продлёнка. Одно и то же сложение, одно и то же вычитание.
Закрыла калькулятор и пошла проверять, как Никитка справляется с прописной «Д».