Развод оформляли в четверг.
Марина знала, что именно в четверг — потому что записала в телефоне: «чт, 14:00, ЗАГС, взять паспорт». Напоминание сработало в семь утра, когда она ещё лежала в постели и смотрела в потолок. Потолок был тот же, что и десять лет назад, когда они въехали в эту квартиру. Тогда Антон сказал, что покрасит его в белый, настоящий белый, не этот серовато-молочный. Так и не покрасил. Потолок остался серовато-молочным, и Марина давно перестала это замечать.
Сейчас заметила.
Антон приехал к двенадцати — раньше назначенного, что было на него непохоже. Позвонил в домофон, она нажала кнопку, не спрашивая кто. Кто ещё мог приехать в четверг в полдень.
Он поднялся, встал в дверях в своей старой куртке — той самой, серой, с оторванной пуговицей на левом кармане. Марина однажды купила нитки, чтобы пришить, но нитки не подошли по цвету, и она убрала их в ящик. Пуговица так и болталась на одной нитке все эти годы.
— Зашла бы ты эту пуговицу, — сказала Марина вместо приветствия.
Антон посмотрел вниз, на карман, потом на неё.
— Привет, — сказал он.
— Привет. Кофе будешь?
— Буду.
Вот так они и начали делить. Молча, пока закипал чайник. Молча, пока Марина доставала с полки две чашки — белую и синюю. Белую поставила перед Антоном. Синяя была её.
Или нет.
Синяя была его. Он любил синий цвет. Марина взяла синюю, потому что белая треснула — маленькая трещина у основания ручки, незаметная, но Марина всегда её чувствовала пальцами. Антон не замечал таких вещей.
Она переставила чашки молча. Он молча принял.
Список они составили ещё неделю назад, по электронной почте — что было странно, потому что жили в одной квартире. Но так оказалось удобнее. Спокойнее. Без интонаций.
Антон написал первым:
Телевизор в спальне — тебе. Большой — мне. Диван, если не возражаешь, тоже мне, куплю новый, когда устроюсь. Книги — раздели сама, я заберу только Борхеса и вон ту толстую зелёную, не помню как называется.
Марина ответила:
Зелёная — это Маркес. Окей. Посуду разделю поровну. Холодильник твой, он всё равно твой был изначально, я только потом узнала.
Откуда узнала?
Мама сказала. Давно.
Пауза в переписке была минут двадцать.
Ладно. Кошка.
Вот где молчание дало трещину. Не скандал, нет — просто пауза, которая тянулась уже неделю и продолжалась сейчас, пока Антон пил кофе и смотрел в окно, а Марина смотрела на Антона.
Рыжая Муха лежала на подоконнике между ними, как всегда — на самом солнечном месте, поджав лапы, и совершенно не интересовалась тем, что её делят.
— Она тебя любит больше, — сказал Антон наконец.
— Она тебя кормит больше, — возразила Марина.
— Это не одно и то же.
— Нет. Не одно и то же.
Муха приоткрыла один глаз, оценила разговор как недостаточно интересный и снова закрыла.
Антон допил кофе, поставил синюю чашку в раковину.
— Она остаётся с тобой, — сказал он. — Я буду приходить.
Марина кивнула. Это было правильно и несправедливо одновременно, как большинство правильных вещей.
Потом они ходили по комнатам.
Это оказалось странно — ходить по собственной квартире и объяснять себе, что твоё, а что нет. Вот фотография на стене — они оба на ней, смеются, Турция, семь лет назад. Чья фотография?
— Возьми, — сказал Антон.
— Нет, возьми ты.
— Зачем она мне.
— Зачем она мне.
Они постояли перед фотографией. На ней они были счастливы — это было видно даже сейчас, даже отсюда, из четверга, из этого дня с напоминанием в телефоне. Счастливы по-настоящему, не для камеры. Антон тогда только что искупался и забыл купить нормальный шампунь, Марина одолжила свой, и его волосы пахли её шампунем весь вечер. Она помнила это. Вряд ли он помнил.
Фотографию сняли со стены и поставили на пол лицом к стене. Молча. С каким-то общим, синхронным пониманием, что так правильно.
В спальне Антон забрал будильник — маленький, круглый, с дребезжащим звонком, который Марина ненавидела.
— Зачем тебе этот ужас? — спросила она.
— Он громкий. Я без него не просыпаюсь.
— Я знаю, — сказала Марина. — Я знаю.
Она это знала десять лет — что он не просыпается без дребезжания, что ему нужен именно этот звук, что тихий телефон не работает. Она ненавидела будильник и заводила его сама, каждый вечер, потому что Антон забывал. Она заводила его для него, десять лет, каждый вечер.
И сейчас отдала без слова.
К двум часам вещи были сложены — его в три коробки и большую сумку, её осталось на месте, только расставленное иначе, с пустотами там, где раньше что-то стояло. Пустоты были аккуратные, почти геометрические.
Они ехали в ЗАГС в его машине — так вышло, что такси вызывать было глупо. Радио не включали. За окном был март, мокрый и невыразительный, снег таял и не мог до конца растаять, лежал серыми кучами у бордюров.
— Помнишь, как мы познакомились в марте? — спросил Антон на светофоре.
— Помню.
— Я тогда думал, что ты меня не заметила.
— Я заметила, — сказала Марина. — Просто не подала виду.
Антон улыбнулся — краем рта, вполоборота. Марина смотрела прямо.
Светофор переключился.
В ЗАГСе была женщина с усталым лицом и очень красивыми руками. Она листала их документы с видом человека, который делал это тысячу раз и сделает ещё тысячу. На стене висел плакат с лебедями.
— Дети есть? — спросила женщина.
— Нет, — сказал Антон.
— Имущественные споры?
— Нет, — сказала Марина.
— Хотите месяц на примирение?
Они переглянулись. Первый раз за весь день — по-настоящему переглянулись, глаза в глаза. В этом взгляде было много всего: и потолок серовато-молочного цвета, и синяя чашка, и дребезжащий будильник, и фотография лицом к стене, и кошка на подоконнике, и март семь лет назад, и март сегодня.
— Нет, — сказали они одновременно.
Женщина с красивыми руками поставила печать.
На улице Антон закурил — хотя бросил три года назад, но Марина видела, что сигареты у него были с собой. Она не спросила когда он снова начал. Некоторые вещи уже не её было дело.
— Ну, — сказал он.
— Ну, — сказала она.
Март капал с крыш. Где-то звякал трамвай.
— Я позвоню насчёт коробок, — сказал Антон. — На этой неделе заберу.
— Хорошо.
— И к Мухе зайду.
— Она будет рада.
Он кивнул. Она кивнула. Это было прощание — не громкое, не со слезами, не с хлопаньем дверей. Просто два человека, которые десять лет знали друг друга лучше, чем кого-либо на свете, и теперь расходились в разные стороны по мокрому асфальту.
Марина дошла до угла, остановилась, обернулась.
Антон всё ещё стоял у ЗАГСа и смотрел ей вслед. Пуговица на его кармане болталась на одной нитке.
Она достала телефон, написала сообщение:
Нитки в правом ящике комода. Серые, подходят по цвету. Я нашла давно, забыла сказать.
Через минуту пришёл ответ:
Спасибо.
Марина убрала телефон и пошла домой. К пустотам на полках, к кошке на подоконнике, к серовато-молочному потолку.
К своей жизни, из которой только что вычли ровно половину — молча, аккуратно, почти с удовольствием от того, как ровно всё делилось.