— Вера, мне нужно с тобой поговорить. Наедине.
Нелли Борисовна стояла у калитки в том же пальто, что и восемь лет назад. Только пальто теперь висело на ней, как на вешалке, — плечи провалились, воротник топорщился. Лицо серое, глаза запали.
Рыжик, дворовый полосатый кот, которого она в своё время гоняла со двора шваброй, выбежал следом за мной и потёрся о её ноги. Нелли Борисовна нагнулась и почесала его за ухом — механически, не глядя.
— Я вас не ждала, — сказала я.
— Знаю. Поэтому и пришла без предупреждения.
Я стояла в дверях и смотрела на эту женщину. Муж Дима был на смене — работал на «скорой» сутки через двое, сегодня не его день. В доме только я и живот, который уже мешал нормально нагибаться за упавшим. Седьмой месяц.
— Проходите, — сказала я, не потому что хотела, а потому что иначе не умею.
Мы сели на кухне. Я поставила чайник — не из гостеприимства, а чтобы занять руки. Нелли Борисовна положила сумку на колени и держала её обеими руками, как держат что-то, без чего упадёшь.
— Я заболела, — сказала она. — Серьёзно.
— Что с вами?
— Поджелудочная. Четвёртая стадия. В марте сказали.
Я промолчала. Чайник начал тихо гудеть.
— Мне осталось немного. Может быть, до зимы. — Она говорила ровно, как человек, который уже несколько раз произносил это вслух и научился не срываться. — Соне тринадцать лет. Отца нет. Моя мама умерла в феврале. Больше никого.
Я знала про Соню. Видела её один раз, мельком, лет семь назад — маленькая девочка с косичками, похожая на мать только глазами. Нелли Борисовна тогда ещё жила в нашем дворе, до того как папа разошёлся с ней окончательно.
— И что вы хотите от меня?
Нелли Борисовна подняла на меня глаза.
— Чтобы Соня не попала в детдом. Чтобы ты взяла её. Она хорошая девочка. Умная, самостоятельная. Никаких проблем не доставит.
Я долго смотрела на неё.
— Нелли Борисовна, — сказала я медленно. — Вы помните, что произошло с моим папой?
Она не отвела взгляд.
— Помню.
— Он до сих пор в инвалидном кресле. Ему пятьдесят семь лет, и он не может сам дойти до туалета. — Я говорила тихо, без злости, но каждое слово клала аккуратно, как клали кирпичи. — Это случилось, когда вы ушли от него. Когда он узнал про вашего нового мужчину и про то, что Соня, которую он два года называл дочкой, не его ребёнок. Он поехал на машине в три часа ночи. Неизвестно куда. Нашли его в кювете под Рязанью. Перелом позвоночника.
— Я знаю, — сказала Нелли Борисовна.
— Я тогда была на первом курсе института. Мне было восемнадцать лет. Я приехала в больницу и увидела, что он не шевелит ногами. — Чайник засвистел, я встала и выключила газ. — Восемь лет я ухаживаю за ним. Мы с Димой живём здесь, в этом доме, потому что папу нельзя перевозить. Я работаю бухгалтером удалённо, потому что не могу уйти надолго.
— Вера...
— Я не договорила. — Я развернулась и снова села напротив неё. — Я не держу на вас зла. Правда. Жизнь у вас не сложилась, это ваше дело. Папа сам сделал выбор сесть за руль пьяным в ту ночь. Но я хочу, чтобы вы понимали, в какой ситуации я нахожусь. У меня через два месяца родится ребёнок. У меня лежачий отец. У меня муж, который работает на износ. Мне некуда взять Соню физически.
Нелли Борисовна сидела очень прямо. Пальто на ней было застёгнуто на все пуговицы, хотя в кухне было тепло.
— Я понимаю, — сказала она наконец.
— Вы понимаете?
— Я пришла не требовать. Я пришла попросить. Это разные вещи.
Рыжик запрыгнул на подоконник и уставился во двор. В саду было тихо. Папа спал в своей комнате — я слышала мерное гудение телевизора, который он не выключает даже ночью.
— Есть какие-то родственники? — спросила я. — Двоюродные, троюродные?
— Есть сестра в Екатеринбурге. Но у неё трое своих, муж пьёт. Я туда Соню не отдам.
— Органы опеки вы уже посещали?
— Да. Они говорят, что если найдётся желающий взять опеку — замечательно. Если нет — детдом до совершеннолетия.
Я встала и налила себе воды. Постояла у окна. Двор был маленький, уютный — папа когда-то сам посадил яблони, три штуки по углам. Сейчас они зацветали.
— Соня знает, что вы пришли ко мне?
— Нет.
— Она знает, что вы больны?
— Знает. Но не знает, насколько.
— Ей тринадцать лет, — сказала я. — Она имеет право знать.
Нелли Борисовна промолчала. Потом медленно кивнула.
— Вы правы.
Я снова села. Мы молчали довольно долго. За стеной тихо разговаривал телевизор.
— Я не могу взять Соню, — сказала я. — Не потому что мне всё равно. А потому что я объективно не справлюсь. Это не злость и не месть. Это просто правда.
— Я понимаю.
— Но я могу помочь иначе. — Дима как-то упоминал про семью соседей, которые брали приёмных детей. Андрей и Люда, он работал на заводе, она учительница. Двое взрослых сыновей уже съехали. — Я знаю людей, которые могут взять опеку. Хорошие люди. Они уже воспитывали не своих детей, я видела. Нет гарантий, но я могу поговорить.
Нелли Борисовна смотрела на меня долго.
— Почему ты это делаешь? — спросила она.
— Потому что Соня ни в чём не виновата.
Нелли Борисовна закрыла ладонью глаза. Несколько секунд она не двигалась. Потом встала, застегнула пуговицу на пальто, хотя все и так были застёгнуты.
— Спасибо тебе, Вера.
— Не благодарите. Я ещё только поговорю — не факт, что получится.
— Всё равно.
Я проводила её до калитки. Рыжик вышел следом и снова потёрся о её ноги. Нелли Борисовна не нагнулась в этот раз — просто посмотрела на него сверху вниз и пошла по улице.
Я вернулась в дом. Зашла к папе. Он не спал, смотрел какую-то передачу про природу.
— Кто приходил? — спросил он, не отворачиваясь от экрана.
— Соседка, — сказала я. — По огородным делам.
Папа кивнул и снова уставился в телевизор. На экране шли моржи по берегу.
Вечером я позвонила Диме и рассказала всё. Он долго молчал.
— Люда и Андрей, говоришь, — произнёс он наконец.
— Они нормальные люди.
— Согласен. Позвони завтра Люде. Я скажу, что ты позвонишь.
На следующий день Люда взяла трубку после первого гудка. Слушала внимательно, не перебивала. В конце сказала: «Пусть приходит с девочкой. Посмотрим».
Я передала это Нелли Борисовне через три дня — она сама позвонила, голос у неё был осторожный, как у человека, который боится спугнуть.
— Они согласны встретиться.
Пауза.
— Правда?
— Правда. Адрес записывайте.
Больше мы с Нелли Борисовной не говорили. В августе Дима привёз меня из роддома с дочкой — маленькой, красной, орущей, совершенно невозможной. Папа сидел в коридоре в кресле и смотрел на неё так, как будто боялся, что она исчезнет.
В октябре соседка Лариса, у которой язык работал без остановки, сказала мне, что Нелли Борисовну из нашего района увезли в больницу. А потом — что не вернулась.
Про Соню я узнала от Димы: Люда с Андреем оформили опеку в сентябре. Девочка учится в восьмом классе. Люда говорит — тихая, старательная.
Рыжик до сих пор живёт у нас во дворе и по-прежнему трётся о ноги каждого, кто входит в калитку. Без разбора.