Я оглядываю пустую прихожую и слышу, как в комнате шумят дети. Свои и чужие теперь перемешались, и уже не разобрать, где чей голос. А ведь ещё утром я думала, что еду в свой дом.
Телефон завибрировал. Я посмотрела на экран и почувствовала, как внутри всё сжалось. Свекровь. Опять.
Лена, вы где? — голос в трубке звучал требовательно, без привычного приторного оттенка. — Я вас жду, а вы не едете. Мы с Олей уже приехали, а тут холодно, батареи еле тёплые.
Я глубоко вздохнула, считая про себя до десяти. Этот приём меня никогда не спасал, но я упрямо продолжала надеяться.
Нина Петровна, мы на работе. Я освобожусь только к вечеру. Андрей вообще в командировке до пятницы.
Так вы что, не приедете? — в голосе свекрови появились металлические нотки. — А как же Оля? Она с детьми, им нужен свежий воздух. Мы специально приехали, думали, вы тут, всё подготовили...
Я прикрыла глаза. Вот оно. Началось.
Нина Петровна, — сказала я как можно спокойнее, — дача теперь наша. Если вы хотели приехать, нужно было предупредить. Мы бы встретили, продукты купили.
Трубка на секунду замолчала, а потом я услышала то, что слышала уже тысячу раз, но от чего каждый раз хотелось провалиться сквозь землю.
Я вам не для того дачу дарила, — голос свекрови дрогнул, будто она сдерживала слёзы, — чтобы вы мне условия ставили. Это же память об отце. А вы... вы забыли, чьими руками этот дом строился? Не вашими, Леночка. Андрея отца.
Я ничего не ответила. Потому что ответить было нечего. Вернее, ответить было что, но я уже знала, чем это закончится. Истерикой. Обвинениями в неблагодарности. И фразой про инфаркт, которая висела в воздухе каждый раз, когда я пыталась защитить свои границы.
Ладно, — сказала я устало. — Вечером приеду. Разберусь.
Я положила трубку и посмотрела на монитор компьютера. Рабочие отчёты подождут. Теперь моя жизнь снова разделилась на «до звонка» и «после». И в этой второй половине всегда была дача.
Пять лет назад, когда Нина Петровна впервые заговорила о дарственной, я обрадовалась. Нам с Андреем тогда было по двадцать семь, мы только расплатились с ипотекой за квартиру и мечтали о своём уголке за городом. Свекровь пришла к нам сама, без приглашения, села на кухне и, промокая глаза платком, начала свой монолог.
Андрюша, отец бы хотел, чтобы дача осталась в семье, — говорила она, глядя на сына. — Мне одной там тяжело. Каждое дерево, каждая скамейка — всё о нём напоминает. Сердце разрывается, когда приезжаю. А вы молодые, вам детишками там бегать, шашлыки жарить...
Я тогда ещё удивилась: свекровь никогда не отличалась сентиментальностью. С отцом Андрея они жили, как говорится, душа в душу, но после его смерти Нина Петровна довольно быстро взяла себя в руки и даже начала ездить на экскурсии с подругами. А тут вдруг такая боль.
Мама, ты уверена? — Андрей смотрел на неё с сомнением. — Дача не в самом плохом состоянии, но там работы непочатый край. Мы не сможем за всем сразу ухаживать.
А вы делайте постепенно, — свекровь махнула рукой. — Я же не завтра вас туда выселяю. Просто оформим бумаги, чтоб по закону. А я буду приезжать, помогать, чем смогу. Посижу в тени, вспомню отца...
Она снова промокнула глаза. Андрей посмотрел на меня. Я пожала плечами. Дача — это хорошо. Это воздух, это свои овощи, это место, где дети будут проводить лето. Мы как раз думали, где отдыхать, а тут такой подарок.
Только давай сразу обговорим, — сказала я тогда, глядя на свекровь. — Если дача наша, значит, мы будем там хозяева. Решать, что сажать, что строить, кого приглашать. Вы согласны?
Нина Петровна поджала губы, но кивнула.
Конечно, Леночка. Вы же взрослые люди. Я только изредка, душой отдохнуть.
Мы поехали к нотариусу. Оформили дарственную. День был солнечный, свекровь подписывала бумаги с каким-то отстранённым видом, а потом вдруг сказала, глядя в окно:
Только вы уж присматривайте за мной на старости лет. Не забывайте мать.
Андрей обнял её, поцеловал в щёку.
Мам, ты чего? Ты же наша мама. Всегда рядом.
Я тогда не придала значения этим словам. Мало ли что говорят пожилые люди в такие моменты.
А потом началось.
Первые два года мы вбухали в дачу столько сил и денег, что страшно вспомнить. Старый дом, который свекровь называла «памятью», на деле оказался развалюхой. Крыша текла, полы скрипели, печь дымила так, что глаза слезились. Андрей сам, своими руками, перестелил полы, заменил окна, утеплил стены. Я таскала рассаду, сажала цветы, полола грядки. Мы даже баню поставили — маленькую, но настоящую, с дровяной печкой.
Свекровь приезжала редко, но метко. Каждый её визит был как спектакль. Она ходила по участку, заглядывала во все углы и непременно находила, к чему придраться.
А это что за забор? — морщилась она, глядя на новый профнастил. — Отец бы ни за что не одобрил. Он говорил: дерево — оно живое, дышит. А вы тут железо понаставили, как в тюрьме.
Мам, это практично, — пытался возражать Андрей. — Дерево гниёт, красить каждый год надо.
Отец красил, и ничего, — отрезала свекровь. — Значит, вам просто лень.
Я молчала. Потому что если открывала рот, начиналось: «А ты вообще молчи, ты здесь чужая, тебе память не дорога».
Однажды я не выдержала.
Нина Петровна, — сказала я, когда она в очередной раз критиковала нашу новую веранду. — Мы здесь всё своими руками сделали. Андрей ночами не спал, чертежи рисовал. Я на рынке каждый кустик выбирала. Если вам не нравится, можете не приезжать.
Свекровь посмотрела на меня так, будто я ударила её.
Ах, не приезжать? — голос её задрожал. — Значит, я здесь больше не нужна? Я вам, можно сказать, последнее отдала, душу свою, память об отце, а вы меня гоните?
Андрей тут же встал между нами.
Мам, Лена не то имела в виду. Она просто устала. Мы оба устали. Работа, дети, дача... Ты прости её.
Я смотрела на мужа и чувствовала, как внутри закипает злость. Почему я должна просить прощения? За что?
Но я промолчала. Опять.
А через неделю свекровь приехала с огромным пакетом.
Это вам, — сказала она, протягивая его Андрею. — Отцовы инструменты. Я разбирала гараж, думаю, вам пригодятся. Молоток, топор, гвозди... Всё с душой делано.
Андрей обрадовался, долго рассматривал каждую вещь. А я, заглянув в пакет, чуть не засмеялась. Топор был старый, с ржавым лезвием и треснувшим топорищем. Молоток — такой же древний. Гвозди — погнутые, в масле.
Спасибо, мама, — сказал Андрей.
Пожалуйста, сынок. Пусть отцова память в доме живёт.
Я тогда подумала: странная какая-то память. Ржавый топор. Но спорить не стала. Просто задвинула пакет в дальний угол сарая. А через месяц, когда разбирала там завалы, случайно выкинула его вместе с мусором.
Свекровь узнала об этом через полгода. Искала что-то, спросила, а я, не подумав, ляпнула правду.
Выкинула? — глаза Нины Петровны округлились. — Ты выкинула отцов топор?
Он был старый и сломанный, — попыталась оправдаться я. — Я думала, это хлам.
Хлам? — свекровь схватилась за сердце. — Это память! Отец этим топором дом ставил, веранду рубил! А ты... ты чужая, тебе ничего не жалко!
Она тогда целую неделю не разговаривала с Андреем. А он на меня обиделся. Сказал: могла бы и спросить, прежде чем выбрасывать.
Я промолчала. Но в тот вечер долго сидела на кухне и смотрела в окно. Я вдруг поняла: эта дача никогда не будет нашей. Для свекрови мы там просто временные жильцы, которые должны сохранять «память» в том виде, в каком она её себе представляет.
И вот теперь, спустя пять лет, я сижу в офисе, смотрю на уведомления о пропущенных звонках и понимаю: что-то будет. Не просто очередной визит. Что-то большее.
Я набрала Андрея.
Ты маме звонил? — спросила без предисловий.
Звонил, — голос у мужа был уставший. — Она с Олей на даче. Говорит, Оле плохо, муж ушёл, жить негде. Они пока там поживут.
Пока? — переспросила я. — Андрей, что значит пока?
Ну, пока квартиру не найдёт, — он говорил как-то виновато. — Лен, ну не выгонять же сестру. У неё двое детей.
А нас спросить? — во мне закипало. — Это вообще-то наш дом. Мы там каждый гвоздь...
Я знаю, — перебил он. — Но мама же не просто так приехала. Она помочь хочет. И потом, Оля же не чужая.
Андрей, — сказала я твёрдо, — вечером я еду на дачу. И если твоя сестра там решила поселиться, нам придётся серьёзно поговорить.
Лена, не начинай, — вздохнул он. — Я приеду в пятницу, всё решим.
Я положила трубку. В пятницу. А сегодня вторник. Четыре дня моя дача будет в распоряжении свекрови и её дочери, которую я, честно говоря, всегда терпеть не могла.
Ольга была на пять лет старше Андрея, разведена, с вечно кислым выражением лица и убеждением, что весь мир ей должен. Она работала то там, то здесь, жила то с одним мужчиной, то с другим, а в последние годы вообще перебивалась случайными заработками. Мы с ней виделись редко, и каждый раз эти встречи заканчивались тем, что она просила у Андрея денег «до зарплаты».
И вот теперь эта Ольга на моей даче. С детьми. Без спроса.
Я доработала до вечера, заехала за детьми к маме, покормила их, уложила, а сама села в машину и поехала. Было уже около десяти, когда я свернула с трассы на грунтовку. Фары выхватывали из темноты знакомые берёзы, поворот, ещё поворот... Вот и наш участок.
Калитка была не заперта. Я прошла по дорожке и остановилась. В окнах горел свет, из дома доносился смех и звук телевизора. На крыльце стояли мои резиновые сапоги, а рядом с ними — два чужих, детских.
Я толкнула дверь.
В прихожей было жарко, пахло жареной картошкой и ещё чем-то незнакомым. Мои тапки, которые я купила прошлой осенью, валялись под вешалкой, а на крючках висели чужие куртки.
Я прошла в комнату.
Нина Петровна сидела в кресле, том самом, которое Андрей специально привёз с городской квартиры, потому что свекровь жаловалась на больную спину. Рядом, на диване, развалилась Ольга. Перед ними стоял журнальный столик, заставленный тарелками и кружками. По полу бегали двое детей, мои игрушки, которые я собирала для Кати, валялись под ногами.
О, явилась, — Ольга даже не поднялась. — А мы ужинаем. Ты будешь?
Я посмотрела на свекровь. Она медленно перевела взгляд с телевизора на меня.
Леночка, приехала, — голос её звучал неестественно ласково. — А мы тебя заждались. Садись, поешь. Оля картошки нажарила.
На моей сковороде? — спросила я.
Ольга хмыкнула.
Какая разница, на чьей? Ужин же общий.
Я сделала шаг вперёд.
Нина Петровна, можно вас на минутку?
Свекровь нехотя поднялась, запахивая халат. Мой халат, между прочим, который висел в шкафу в спальне.
Мы вышли на кухню. Я закрыла дверь.
Что здесь происходит? — спросила я тихо, чтобы не слышали дети. — Почему Ольга с детьми на моей даче?
Твоей? — свекровь приподняла бровь. — Леночка, дача эта наша семейная. Андреева. И Олина тоже, по духу. У неё беда, муж ушёл, жить негде. Не на улицу же её с детьми?
А почему меня никто не спросил? — я старалась говорить спокойно. — Это мой дом. Я здесь хозяйка.
Свекровь посмотрела на меня с жалостью.
Леночка, ты, конечно, жена Андрея, но дачу я ему подарила. А он мой сын. И Оля моя дочь. И если я решила, что они здесь поживут, значит, так и будет. Не выгонять же мне родную дочь из-за того, что ты там что-то себе нафантазировала.
Я фантазирую? — голос мой сорвался. — Я пять лет в эту дачу вбухивала деньги и силы. Я здесь каждый угол своими руками...
Твоими руками? — перебила свекровь. — А чьими деньгами, Леночка? Андрея. Ты вообще-то в декрете сидела, когда они тут строили. Не надо мне рассказывать.
У меня внутри всё похолодело.
Вы серьёзно? Вы сейчас это говорите?
Я не договорила. В кухню влетела Ольга.
Мам, идите, там Катя моя расплакалась, у неё живот болит, — она перевела взгляд на меня. — Слушай, у вас аптечка где? И вообще, может, скорую вызвать?
Я молча развернулась, прошла в спальню, достала из шкафа коробку с лекарствами. Протянула Ольге.
Детям до пяти лет по половине таблетки, — сказала я сухо.
Ольга взяла коробку, мельком глянула и бросила на стол.
Ладно, разберусь.
Она ушла. А я осталась стоять посреди кухни, глядя на грязную посуду в раковине, на свои тапки, принесённые чьей-то ногой из прихожей, на халат свекрови, висящий на спинке стула.
Я не знала, что делать. Просто стояла и смотрела. А в голове крутилась одна мысль: это только начало. И конца этому не будет.
Ночь я почти не спала. Лежала на своей кровати, смотрела в потолок и слушала, как за стеной возится Ольга. Дети её давно затихли, а она всё ходила, открывала дверцы шкафов, что-то перекладывала. Я сжимала зубы и считала до ста. Потом до двухсот. Потом снова до ста.
Под утро я задремала, но уже в семь утра меня разбудил грохот на кухне. Кто-то уронил кастрюлю, потом зазвенела посуда, и детский голос громко спросил:
Мам, а где ложки?
Я накинула халат и вышла. На кухне было холодно, окно распахнуто настежь, хотя на улице всего градусов двенадцать. Ольга стояла у плиты в моём фартуке, том самом, который я купила в прошлом году на распродаже, и жарила яичницу. На полу валялась крышка от кастрюли, а на столе, прямо на скатерти, которую я постелила только в прошлые выходные, сидел её младший, лет трёх, и мял в руках кусок хлеба.
Доброе утро, — сказала я как можно спокойнее.
Ольга обернулась.
О, проснулась. А мы тут завтракаем. Ты будешь?
Я посмотрела на сковороду. Яичница была на десяток яиц. Моих яиц, между прочим. Я специально в субботу купила две упаковки, думала, на неделю хватит.
Я вообще-то планировала на неделю яйца, — сказала я, глядя, как Ольга ловко переворачивает лопаткой очередную порцию.
Ольга хмыкнула.
Не волнуйся, я в магазин схожу. Тут же рядом автобус ходит?
Я промолчала. Рядом — это три километра пешком до трассы. А автобус ходит раз в два часа, и то не каждый день.
Ольга, — начала я, стараясь держать себя в руках. — Нам надо поговорить.
Ага, сейчас, — она выключила плиту, сняла сковороду. — Димка, слезай со стола, сейчас есть будем. Лен, тарелки где?
Я вздохнула, открыла шкаф, достала тарелки. Ольга принялась раскладывать яичницу, прямо руками хватая куски хлеба из хлебницы.
Слушай, — сказала она, не оборачиваясь. — Мы тут с мамой подумали. Я, наверное, здесь останусь. Насовсем.
Я замерла.
В смысле — насовсем?
Ну, в смысле, жить буду, — Ольга наконец повернулась. — Что ты на меня так смотришь? У меня действительно выхода нет. Квартиру я не сниму, денег нет. А тут дом, участок, дети на воздухе. Мама сказала, это память об отце, он бы не хотел, чтобы его внуки мыкались по съёмным углам.
Я медленно поставила тарелку на стол.
Ольга, этот дом теперь наш. Мой и Андрея. Мы здесь хозяева.
Ольга посмотрела на меня с таким видом, будто я сказала какую-то глупость.
Лен, ты чего? Какие хозяева? Это дача отца. Мама её вам подарила, ну да, формально. Но по факту это наше семейное гнездо. И если я, его родная дочь, хочу здесь жить, то имею полное право.
Я хотела ответить, но в этот момент в кухню вошла Нина Петровна. Она была уже одета, причесана, и вид имела такой, будто ночевала не в гостях, а у себя дома.
Доброе утро, — сказала она, садясь за стол. — Олечка, налей мне чай. Лена, ты чего стоишь? Садись, позавтракаем вместе.
Я села. Потому что ноги вдруг стали ватными.
Нина Петровна, — начала я. — Ольга говорит, что собирается здесь жить. Постоянно.
Свекровь спокойно взяла чашку, отпила глоток.
Да, Леночка, так получилось. У Оли беда, надо помогать. Ты же у нас женщина, должна понимать.
Я понимаю, — сказала я медленно. — Но почему вы решили, что Ольга будет жить именно здесь? Без моего согласия?
Свекровь поставила чашку на стол.
Леночка, я не понимаю твоего тона. Ты что, против? Родная сестра твоего мужа с двумя детьми останется на улице, а ты будешь чай пить спокойно?
Я не об этом, — я старалась говорить ровно. — Я о том, что это решение нужно было обсуждать. Со мной. С Андреем. А не просто приехать и занять дом.
Занять? — Ольга поперхнулась. — Ты слышишь, мам? Она говорит, мы заняли. Мы, между прочим, тоже не чужие. Я тут, между прочим, выросла. Каждое дерево помню.
Я перевела взгляд на свекровь. Она смотрела в окно с таким видом, будто разговор её не касается.
Нина Петровна, — сказала я громче. — Вы обещали, что будете приезжать только как гостья. Помните? У нотариуса.
Свекровь медленно повернула голову.
Леночка, ты сейчас на что намекаешь? Что я тебя обманула? Я тебе душу открыла, последнее отдала, а ты меня попрекаешь?
Я не попрекаю. Я хочу понять, как нам теперь жить. У нас свои дети, свои планы. Мы на эти выходные шашлыки хотели пожарить, друзей позвать. А теперь что?
А теперь, — вмешалась Ольга, — теперь вы будете жарить шашлыки, а мы будем смотреть. Или не будете. Потому что, знаешь, не до шашлыков, когда у людей горе.
Какое горе? — не выдержала я. — У тебя муж ушёл. Это неприятно, я понимаю. Но это не повод захватывать чужой дом.
Чужой? — Ольга вскочила. — Мам, ты слышишь? Она наш отцовский дом чужим называет!
Дима, младший, испугался и заплакал. Старшая, девочка лет семи, смотрела на нас во все глаза.
Тише вы, — шикнула Нина Петровна. — Детей напугали. Лена, пойдём выйдем.
Мы вышли на крыльцо. Утро было прохладным, трава блестела от росы. Я обхватила себя руками и посмотрела на свекровь.
Нина Петровна, я требую, чтобы Ольга уехала.
Свекровь усмехнулась.
Требуешь? Ты? От меня?
Да, требую. Это мой дом.
Леночка, — свекровь вздохнула, как с несмышлёным ребёнком. — Ты пойми, у Оли действительно сложная ситуация. Квартиру она не снимет, денег у неё нет. Если ты её выгонишь, она с детьми окажется на улице. Ты этого хочешь?
Я хочу, чтобы в моём доме жили те, кого я приглашаю.
А я тебя пригласила, — вдруг сказала свекровь. — Пять лет назад. Пригласила, можно сказать, в свой дом. И что? Ты теперь мною командуешь?
Я не командую. Я просто...
Ты просто забыла, чья это дача на самом деле, — перебила свекровь. — Да, бумаги у вас. Но дом этот строил мой муж. Каждое бревно, каждую доску. Он здесь каждый гвоздь своими руками забивал. А вы пришли, понаставили пластиковых окон, забор железный... Душу из дома вынули. И теперь ещё меня, вдову, выгоняете?
У меня защипало в глазах. От злости, от бессилия, от всего сразу.
Я не выгоняю вас, — сказала я тихо. — Я прошу, чтобы Ольга не жила здесь постоянно. Она может приезжать в гости, как и вы. Но жить... Это слишком.
Свекровь покачала головой.
Эх, Лена, Лена. Не ожидала я от тебя такого. Думала, ты добрее.
Она развернулась и ушла в дом. А я осталась стоять на крыльце, глядя на сад, который мы с Андреем сажали два года назад. Яблони уже подросли, скоро должны были дать первый урожай. А рядом, у забора, стояли качели, которые Андрей смастерил для нашей Кати. Красивые, деревянные, с резными перильцами. Катя их обожала.
Я услышала шаги и обернулась. На крыльцо вышла старшая дочь Ольги, та самая семилетняя девочка. Она посмотрела на меня исподлобья и спросила:
Тётя Лена, а на качелях можно покататься?
Я кивнула. Девочка убежала. А я вдруг поняла, что сейчас произойдёт что-то страшное. Не знаю почему, но внутри всё похолодело.
Я пошла в дом. На кухне Ольга кормила младшего, а свекровь сидела в кресле с телефоном.
Андрею пишу, — сказала она, не поднимая головы. — Рассказываю, как ты нас тут встречаешь.
Я ничего не ответила. Прошла в спальню, достала телефон и набрала мужа. Трубку он не взял. Я набрала снова. И снова. На четвёртый раз сбросила.
Я написала сообщение: Перезвони, срочно.
И села на кровать, глядя в стену. За стеной возились дети, гудел телевизор, Ольга с кем-то разговаривала по телефону, громко, на всю дачу. Я слышала обрывки фраз: «...да, у мамы... она вообще офигела... говорит, уезжайте... представляешь?»
Я закрыла глаза. Пять лет. Пять лет мы вкладывали сюда всё. Каждую копейку, каждый выходной. А теперь я здесь чужая. И муж не отвечает.
Часа через два я услышала, как хлопнула калитка. Выглянула в окно — по дорожке шёл Андрей. С сумкой через плечо, уставший, небритый. Я выскочила на крыльцо.
Ты как здесь?
Он посмотрел на меня устало.
Мам написала, что ты скандал устроила. Я отпросился, приехал.
Я устроила скандал? — я почувствовала, как внутри закипает. — Андрей, твоя сестра собралась здесь жить. Постоянно. Без спроса. Ты это понимаешь?
Он вздохнул, поставил сумку на землю.
Лен, давай спокойно. Я поговорю с мамой.
Поговори. Только она уже всё решила. И Ольга тоже. А меня даже не спросили.
Андрей прошёл мимо меня в дом. Я пошла за ним. В прихожей уже стояла свекровь, с самым несчастным видом.
Сыночек приехал, — сказала она дрожащим голосом. — Хорошо, что ты здесь. А то твоя жена нас чуть не выгнала.
Мам, давай без этого, — устало сказал Андрей. — Рассказывай, что случилось.
Мы прошли в комнату. Ольга сидела на диване с таким видом, будто её только что обидели. Детей куда-то услали.
Андрюша, — начала свекровь, усаживаясь в кресло. — У Оли беда. Игорь ушёл, оставил её с детьми, без денег, без жилья. Она ко мне пришла, а у меня однушка, сама понимаешь. Вот я и подумала: пусть пока на даче поживёт. А Лена... — она посмотрела на меня с укором. — Лена сразу в крик: уезжайте, это мой дом.
Андрей перевёл взгляд на меня.
Лен, это правда?
Я чуть не задохнулась от возмущения.
Ты серьёзно? Ты её слушаешь? Они приехали без предупреждения, заняли дом, едят нашу еду, спят в наших кроватях. И я, по-твоему, должна молчать?
Лена, я понимаю, но...
Ничего ты не понимаешь! — я уже не контролировала голос. — Ты вообще редко что понимаешь, когда дело касается твоей мамы!
Андрей побледнел.
Не смей так говорить.
А что? Правда глаза режет? Ты всегда на её стороне, всегда!
Замолчи! — он повысил голос. — Я приехал разбираться, а ты сразу скандалить.
Я развернулась и вышла. Вылетела на крыльцо, села на ступеньки и разрыдалась. Глупо, по-бабски, в голос. Плевать, что увидят. Плевать на всё.
Минут через пять вышел Андрей. Сел рядом, обнял за плечи.
Лен, прости. Я погорячился.
Я вытерла слёзы рукавом.
Ты не понимаешь, Андрей. Они меня уничтожают. Твоя мама смотрит на меня так, будто я здесь прислуга. А Ольга ведёт себя как хозяйка. Я не выдержу так.
Он вздохнул.
Я поговорю с ними. Договоримся как-то.
Как? — я посмотрела на него. — Твоя сестра собралась жить здесь. Насовсем. Ты это слышал?
Он молчал.
Вот видишь, — я встала. — Ты даже не знаешь, что сказать. Потому что для тебя это тоже не наш дом. Это мамин. А мы так, временные.
Лена, не начинай.
Я уже начала. И закончу, когда решу сама.
Я пошла в дом, собрала вещи, разбудила Катю, которая спала в нашей спальне. Свекровь смотрела на меня молча, Ольга демонстративно отвернулась.
Ты куда? — спросил Андрей, заходя следом.
К маме. Не могу я здесь больше.
Прямо сейчас? Ночь на дворе.
А я, по-твоему, должна здесь ночевать? С ними? — я кивнула в сторону комнаты. — Извини, не могу.
Я вышла, усадила сонную Катю в машину и уехала. В зеркале заднего вида мелькнула фигура Андрея, стоящего на крыльце. Потом и она исчезла.
Я ехала по тёмной дороге и думала: что дальше? Возвращаться туда? Невозможно. Остаться у мамы? Надолго ли? И главное — что делать с этой дачей, которая никогда не была нашей, хотя мы вложили в неё столько сил?
Дома мама, увидев меня с ребёнком среди ночи, только покачала головой и молча постелила постель. А утром, когда Катя ещё спала, я села за компьютер и начала искать в интернете: что делать, если родственники захватили дачу, если дарственная оформлена, но даритель считает себя хозяином.
Я нашла несколько статей, прочитала форумы. И вдруг наткнулась на фразу, от которой сердце забилось быстрее: «Если одаряемые произвели неотделимые улучшения имущества, они имеют право требовать компенсацию при разделе или продаже».
Неотделимые улучшения. Новый дом, который мы построили. Баня. Забор. Фундамент. Всё это не отделить от земли. И всё это сделали мы.
Я стала читать дальше. И чем больше читала, тем яснее понимала: у нас есть рычаги. Но для этого нужно идти к юристу. И нужно, чтобы Андрей был на моей стороне.
Я набрала его номер. Он ответил после пятого гудка.
Алло.
Ты где?
На даче, — голос усталый. — С мамой разговаривал.
И что?
Лен, она не уступит. Говорит, Ольга остаётся. И точка.
А ты?
А я... Лен, ну что я могу сделать? Выгнать сестру с детьми?
Да, Андрей. Выгнать. Потому что это наш дом.
Он молчал долго, очень долго.
Я не могу, — сказал наконец. — Пойми, это мама. Это сестра.
Я поняла, — сказала я тихо. — Всё поняла.
Я положила трубку и посмотрела на маму, которая стояла в дверях с чашкой чая.
Что будешь делать? — спросила она.
Я встала, подошла к окну. За окном шёл дождь, серый, осенний, хотя на календаре был только август.
Пойду к юристу, мама. И подам на развод.
Три дня я прожила у мамы. Три дня не брала трубку, когда звонил Андрей. Три дня обдумывала всё, что случилось, и пыталась понять, как жить дальше.
Мама не лезла с советами. Только кормила, поила чаем и забирала Катю в парк, чтобы я могла побыть одна. Я сидела в своей старой комнате, смотрела на обои, которые помнили ещё мою школу, и пыталась собрать мысли в кучу.
На четвёртый день я поняла: так дальше нельзя. Нужно что-то решать. Я оделась, посадила Катю перед мультиками и сказала маме:
Я к юристу. Присмотришь?
Мама кивнула. В её глазах я увидела тревогу, но она ничего не спросила.
Юриста я нашла по рекомендациям в интернете. Небольшой офис в центре, скромная приёмная, вежливая секретарша. Меня приняли почти сразу.
Мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и аккуратным пиджаком, представился Сергеем Ивановичем. Выслушал меня молча, делая пометки в блокноте. Потом откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня внимательно.
Значит, дарственная оформлена пять лет назад. На вас и мужа в равных долях?
Да, — я кивнула. — Мы тогда вместе подписывали. У нотариуса.
Свекровь дарила, правильно? Свою долю?
Да. У неё была дача, она её подарила. Сказала, что не нужна ей, тяжело одной, память об отце, мы молодые, нам нужнее.
Сергей Иванович хмыкнул.
Стандартная история. А сейчас она приехала с дочерью и говорит, что дочь будет там жить постоянно?
Да. И свекровь её поддерживает. Говорит, это память об отце, а мы не имеем права выгонять родную дочь.
Юрист постучал ручкой по столу.
Давайте по порядку. Юридически дача принадлежит вам и вашему мужу. Свекровь там никто. Она не имеет права распоряжаться имуществом, вселять туда кого-то без вашего согласия.
Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.
То есть я могу их выгнать?
Можете. Но есть нюанс. Если вы их выгоните, а они не уйдут, вам придётся обращаться в суд. Это долго. Месяцы, а то и годы. И всё это время они будут там жить.
У меня опустились руки.
Годы?
Сергей Иванович вздохнул.
К сожалению, наша судебная система не быстрая. Но есть другой путь. Вы сказали, что делали неотделимые улучшения? Строили дом, баню?
Да. Новый дом, почти с нуля. Старый мы разобрали, новый поставили. Баня, забор, фундамент, коммуникации. Всё за свой счёт.
Юрист оживился.
Это хорошо. Это очень хорошо. Неотделимые улучшения увеличивают стоимость участка. И если дело дойдёт до раздела имущества, вы можете требовать компенсацию.
Я замялась.
Я... я думаю о разводе.
Сергей Иванович посмотрел на меня без удивления.
Понимаю. В таких ситуациях это часто единственный выход. Но давайте сразу расставим точки над i. Дача — это подаренное имущество. Оно не является совместно нажитым. При разводе оно делится так, как записано в документах. Если у вас с мужем равные доли, каждый остаётся при своей доле.
То есть я не могу забрать дачу себе?
Не можете. Но можете потребовать выкупа вашей доли. Или продажи участка с торгов и раздела денег. И вот тут вступают в игру неотделимые улучшения. Поскольку вы делали их в браке, на совместные деньги, вы имеете право на компенсацию половины их стоимости. Даже если дача подарена.
Я пыталась переварить эту информацию. Юрист смотрел на меня выжидающе.
Что мне делать? — спросила я прямо.
Сергей Иванович сложил руки на столе.
Для начала — зафиксировать всё. Соберите чеки, квитанции, договоры на стройматериалы. Фотографии до и после. Любые подтверждения, что вы вкладывали деньги. Если чеков нет — ищите свидетелей, кто видел, как вы строили, кто помогал. Друзья, знакомые, соседи.
Соседи, — повторила я. — У нас есть соседи. Они видели, как мы таскали доски, как заливали фундамент.
Отлично. Запишите их контакты. Потом — официальное письмо. Вы пишете свекрови и сестре мужа требование освободить помещение в такой-то срок. Например, две недели. Отправляете заказным письмом с уведомлением. Если не выедут — это будет доказательством, что вы пытались решить мирно.
А если они не выедут?
Тогда суд. Но вы должны понимать: суд может встать на вашу сторону, но процесс затянется. И всё это время они будут там жить. Если вы хотите ускорить, можно попробовать договориться.
С кем? — горько усмехнулась я. — С ними невозможно договориться.
Юрист развёл руками.
Тогда готовьтесь к войне. И ещё. Ваш муж. Он на чьей стороне?
Я помолчала.
Он... он не знает. Он пытается быть между. Говорит, что не может выгнать сестру.
Сергей Иванович покачал головой.
Плохо. Если он не поддержит вас, суд будет сложнее. При разделе имущества он может оспорить ваши требования. Скажет, что улучшения делали на его деньги, или что вы не имеете права на компенсацию.
Я сжала кулаки.
А если он сам подаст на развод?
Не важно, кто подаст. Важно, как разделят. Но если вы подадите первая, у вас будет преимущество в выборе стратегии. Я бы советовал не тянуть. Соберите документы, и приходите. Будем готовить иск.
Я вышла из офиса с тяжёлой головой. Всё, что он сказал, звучало правильно, но как-то нереально. Суд, иски, компенсации... Я обычный бухгалтер, я никогда не судилась. А теперь придётся.
Я села в машину и набрала Андрея. Он ответил сразу, будто ждал.
Лена, слава богу. Ты где? Я звонил, ты не брала.
Я у мамы. Андрей, нам надо поговорить.
Да, конечно. Я приеду.
Нет. Не надо приезжать. Давай встретимся где-нибудь. В кафе. Без твоей мамы, без Ольги.
Он помолчал.
Хорошо. Где?
Мы договорились встретиться через час в маленьком кафе у метро. Я приехала раньше, заказала кофе и сидела, глядя в окно. За стеклом спешили люди, каждый по своим делам. У каждого своя жизнь, свои проблемы. Интересно, у кого-то такие же, как у меня?
Андрей вошёл, огляделся, увидел меня и направился к столику. Он выглядел уставшим, под глазами тени, рубашка мятая.
Привет, — сказал он, садясь напротив.
Привет.
Мы молчали. Официант подошёл, Андрей заказал чёрный кофе, даже не глядя в меню.
Как Катя? — спросил он.
Нормально. Спрашивает, почему мы не едем на дачу.
Андрей вздохнул.
Лена, я понимаю, ты злишься. Но давай попробуем найти выход.
Я посмотрела на него.
Выход? Андрей, твоя сестра заняла наш дом. Твоя мама её покрывает. Ты меня не поддерживаешь. Какой выход?
Я поддерживаю, — начал он. — Но пойми, Оля в тяжёлой ситуации...
И поэтому мы должны страдать? — перебила я. — Мы пять лет вкладывали в эту дачу всё. Каждую копейку, каждые выходные. А теперь мы там чужие?
Он молчал.
Я была у юриста, — сказала я тихо.
Андрей поднял голову.
У юриста? Зачем?
Хочу понять, как вернуть свой дом.
Он побледнел.
Ты серьёзно? Ты хочешь судиться с моей мамой?
Я хочу, чтобы Ольга уехала. Если твоя мама не хочет её выгонять, придётся судиться.
Лена, опомнись. Это же мама. Она тебе дачу подарила.
Она нам её подарила, — я старалась говорить спокойно. — А теперь ведёт себя так, будто ничего не было. Она вселяет туда кого хочет, без нашего согласия. Это незаконно.
Андрей откинулся на спинку стула.
Ты правда хочешь развода?
Я посмотрела ему в глаза.
Я хочу, чтобы у меня был дом. Где я хозяйка. Где меня не унижают, не выгоняют из моей же спальни. Если для этого нужен развод — значит, развод.
Андрей закрыл лицо руками.
Лена, я не могу выбрать между тобой и мамой. Это невозможно.
Придётся, — сказала я. — Потому что так дальше нельзя.
Мы сидели молча. Кофе остыл. За окном стемнело.
Что тебе сказал юрист? — спросил он наконец.
Что дача наша. Что мы имеем право выгнать Ольгу. Но если она не уйдёт, придётся судиться. И что я могу потребовать компенсацию за неотделимые улучшения при разделе.
При разделе? — он нахмурился. — Ты уже думаешь о разделе?
А ты думаешь, что всё само рассосётся? — я не выдержала. — Андрей, проснись. Твоя мама будет давить до конца. А ты будешь молчать. Я так не могу.
Он встал.
Мне надо подумать.
Думай. Но помни: я не отступлю. Это мой дом.
Он ушёл, даже не допив кофе. А я осталась сидеть, глядя на пустой стул напротив. В голове было пусто, только усталость и какое-то тупое равнодушие.
Я вернулась к маме поздно. Катя уже спала, мама сидела на кухне с книгой.
Ну как? — спросила она, откладывая книгу.
Нормально, — я села напротив. — Была у юриста. Сказал, что права, но судиться долго.
Мама вздохнула.
Лена, ты уверена? Может, попробовать договориться?
С кем? — горько усмехнулась я. — С ними невозможно договориться. Они считают, что дача их. По праву памяти.
А Андрей?
Андрей не знает, чью сторону выбрать. Точнее, знает, но боится признаться.
Мама помолчала, потом встала, налила мне чай.
Ты сильная, дочка. Справишься.
Я обняла её и расплакалась. Впервые за эти дни. Мама гладила меня по голове и молчала. А я плакала и не могла остановиться.
На следующее утро я поехала на дачу. Одна. Решила, что надо забрать свои вещи, документы, кое-что из одежды для Кати. И заодно посмотреть, что там происходит.
Калитка была открыта. Я прошла по дорожке и остановилась. На участке было шумно. Дети Ольги бегали по газону, который я так старательно высаживала, топтали цветы. На качелях, наших качелях, раскачивалась старшая девочка, а младший копался в земле у крыльца.
Я вошла в дом. В прихожей пахло табаком. Ольга курила? Она же вроде не курила раньше. Я прошла на кухню и застыла.
На моей кухне, за моим столом, сидела свекровь с какой-то женщиной. Они пили чай, на столе стояла моя любимая ваза с печеньем, мои чашки. Женщина была мне незнакома.
А, Леночка, — свекровь даже не встала. — А мы тут с соседкой чай пьём. Знакомься, тётя Зина, с соседней улицы.
Я кивнула женщине. Та смотрела на меня с любопытством.
Нина Петровна, можно вас на минуту?
Свекровь нехотя поднялась. Мы вышли в коридор.
Что за соседка? — спросила я.
А что такого? — свекровь приподняла бровь. — Я здесь живу, имею право гостей приглашать.
Вы здесь не живёте, — сказала я твёрдо. — Вы в гостях. У нас.
Свекровь усмехнулась.
Леночка, не начинай. Олечка здесь живёт, я помогаю с детьми. Мы не мешаем.
Вы занимаете мой дом, — я старалась говорить спокойно. — Едите мою еду, пользуетесь моими вещами. И при этом делаете вид, что я здесь никто.
Свекровь посмотрела на меня с прищуром.
А ты кто, Леночка? Ты вообще-то чужая здесь. Андрей мой сын, Оля моя дочь. А ты — так, пришла и уйдёшь. Таких, как ты, много.
У меня внутри всё оборвалось.
Что вы сказали?
А то, — она говорила громко, не стесняясь. — Думаешь, не вижу, как ты к Андрею относишься? Командуешь им, мамой попрекаешь. Я вам дачу подарила, а ты меня же выгнать хочешь. Не выйдет.
Я развернулась и пошла в спальню. Мои вещи были разбросаны, шкаф открыт, половины вещей не было. Я открыла ящик комода — пусто. Где мои документы? Где паспорт Кати?
Я выскочила в коридор.
Где мои документы?
Свекровь стояла в дверях кухни с чашкой.
Какие документы?
Паспорта. Мои, Катины. Свидетельство о рождении. Где они?
А я откуда знаю? Может, ты сама убрала.
Я не убирала. Они лежали в комоде. В ящике.
Свекровь пожала плечами.
Олечка, — крикнула она. — Ты документы Ленины не видела?
Из комнаты вышла Ольга, лениво жуя яблоко.
Какие документы?
Мои паспорта! — я уже не сдерживалась. — Лежали в комоде. Где они?
Ольга посмотрела на меня равнодушно.
А, эти. Я их в сарай отнесла. Чтоб не валялись.
У меня потемнело в глазах.
Ты отнесла мои документы в сарай? Зачем?
Ну, место надо было освободить. Я свои вещи положила. А эти бумажки старые, подумала, не нужны.
Я бросилась к двери, вылетела на улицу, обежала дом. Сарай был открыт. Я ворвалась внутрь и застыла.
Мои вещи — коробки с фотографиями, старыми письмами, документами — были свалены в углу, прямо на земле. Некоторые коробки раскрылись, бумаги рассыпались. Я бросилась к ним, начала перебирать, лихорадочно искать. Паспорта нашлись почти на дне, мокрые, потому что крыша сарая текла, и на них накапало. Я вытерла их рукавом, прижала к груди и села прямо на пол.
Слёзы душили, но я не плакала. Я сидела и смотрела на эту кучу мусора, в которую превратили мою жизнь. Фотографии моих родителей, мои школьные грамоты, Катины первые рисунки — всё валялось в грязи.
Я услышала шаги. Ольга стояла в дверях.
Чего расселась? Вещи свои забери и вали. Нечего тут.
Я медленно поднялась, держа паспорта в руках.
Ольга, — сказала я тихо. — Ты пожалеешь об этом.
Она усмехнулась.
Да что ты сделаешь? В суд подашь? Подавай. Только знай: мама сказала, что если ты начнёшь судиться, она оформит опеку над Андреем. Скажет, что ты его настраиваешь, что он невменяемый. У неё связи в полиции, она всё может.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам.
Опеку? Над взрослым мужчиной?
А почему нет? — Ольга ухмыльнулась. — Если докажет, что он под твоим влиянием, что ты его обрабатываешь. У мамы подруга в опеке работает. Всё решим.
Я молча собрала самые важные бумаги, запихнула в пакет и вышла. Проходя мимо дома, я увидела в окне свекровь. Она смотрела на меня и улыбалась. Спокойно, уверенно, победно.
Я села в машину и уехала. Руки дрожали, но внутри горела холодная ярость. Всё. Хватит. Они перешли все границы.
Дома я разложила мокрые документы на батарее, достала телефон и набрала Сергея Ивановича.
Алло, — ответил он.
Сергей Иванович, это Лена. Мы вчера встречались. Я хочу подавать в суд. И ещё... они выбросили мои документы в сарай. Паспорта намокли. Это может быть уголовным делом?
Юрист помолчал.
Если докажете, что умышленно — да. Но доказать сложно. Приезжайте завтра, будем готовить иск. И постарайтесь сохранить паспорта. Они могут пригодиться.
Я положила трубку и посмотрела на Катю, которая рисовала за столом. Она подняла голову.
Мам, а мы поедем на дачу?
Нет, доченька. Больше нет.
Почему?
Потому что там плохие люди.
Она кивнула, будто поняла, и снова уткнулась в рисунок. А я села рядом и долго смотрела, как она водит карандашом по бумаге. В её мире всё было просто и понятно. А в моём — нет.
Телефон зазвонил. Андрей.
Лена, мама звонила. Говорит, ты приезжала и устроила скандал. Что случилось?
Я усмехнулась.
Случилось? Твоя сестра выбросила наши документы в сарай. Наши паспорта. Фотографии. Всё, что там было. Под дождь.
Что? — он не поверил. — Не может быть.
Может. Я только что оттуда. И твоя мама угрожает оформить над тобой опеку, если я пойду в суд. Скажет, что ты невменяемый, под моим влиянием.
Андрей молчал долго. Очень долго.
Я приеду, — сказал наконец. — Завтра.
Не надо, Андрей. Я подала на развод. Завтра иду к юристу.
Я положила трубку. В этот раз первой.
Утром я проснулась от того, что Катя теребила меня за плечо.
Мам, вставай. Бабушка блины испекла.
Я открыла глаза и несколько секунд лежала, пытаясь понять, где я. Потом всё вспомнила. Дача. Сарай. Документы. Угрозы свекрови. Я села на кровати и посмотрела на подоконник, где сушились паспорта. Они выглядели ужасно — страницы покоробились, обложка разбухла.
Катя убежала на кухню, а я встала, подошла к окну, потрогала паспорта. Сухие, но уже не такие, как были. Надо менять. Ещё одна морока.
Мама уже накрыла на стол. Блины, сметана, варенье. Катя уплетала за обе щёки.
Садись, дочка, — мама подвинула тарелку. — Поешь, сил наберёшься. Сегодня трудный день.
Я кивнула. Сегодня к юристу. Сегодня я подам на развод.
После завтрака я оделась, причесалась, посмотрела на себя в зеркало. Лицо бледное, под глазами круги. Но взгляд твёрдый. Так и надо.
Катя, я уеду ненадолго. Ты с бабушкой побудешь, хорошо?
Она кивнула, не отрываясь от мультиков.
Мама проводила меня до двери.
Лена, — сказала она тихо. — Ты уверена?
Уверена, мама.
Я вышла. В машине завелась, но не сразу поехала. Посидела, глядя на подъезд, за которым осталась моя прежняя жизнь. Потом набрала Сергея Ивановича.
Я выезжаю. Буду через полчаса.
Жду, — ответил он.
В офисе было так же, как в прошлый раз. Та же секретарша, тот же кабинет, тот же усталый юрист. Я села напротив и выложила на стол паспорта.
Вот. Видите?
Сергей Иванович взял их, повертел в руках.
Да, испорчены. Придётся менять. Но для суда пока сгодятся. Главное, что они есть.
Я рассказала ему про вчерашнее. Про сарай, про документы, про угрозу опеки. Он слушал внимательно, записывал.
Угроза опеки, — повторил он. — Это интересно. Если они действительно попытаются, это будет фальсификация. Но пока рано об этом думать. Давайте готовить иск.
Мы начали работать. Я диктовала, он печатал. Даты, факты, требования. Я требовала признать за мной право на компенсацию за неотделимые улучшения, раздел имущества, а также выселение Ольги и её детей из моего дома.
Когда иск был готов, Сергей Иванович откинулся на спинку кресла.
Всё. Завтра подадим в суд. Но вы должны понимать: это только начало. Ответчик будет возражать, тянуть время. Готовьтесь к долгой войне.
Я готова, — сказала я.
Он посмотрел на меня с уважением.
Хорошо. Тогда завтра утром встретимся здесь и поедем в суд. А пока... — он помялся. — Поговорите с мужем. Может, удастся договориться без суда.
Я покачала головой.
Он не договорится. Он боится маму.
Юрист вздохнул.
Ваше право. Тогда до завтра.
Я вышла на улицу и вдохнула воздух. Осень уже чувствовалась, хотя календарь показывал конец августа. Ветер гнал листву по асфальту. Я села в машину и поехала к маме.
Всю дорогу думала об Андрее. Что он сейчас делает? На даче? С мамой? Пытается ли меня понять? Зря. Он никогда не поймёт. Для него семья — это мама и сестра. А я так, приложение.
Телефон зазвонил. Андрей.
Алло, — ответила я.
Лена, я у твоей мамы. Выходи, поговорим.
Я вздрогнула. Он приехал?
Я через пять минут буду.
Я прибавила газу. У маминого дома стояла его машина. Я припарковалась рядом, вышла. Андрей сидел на скамейке у подъезда, курил. Он почти не курил раньше, только когда нервничал.
Привет, — сказал он, вставая.
Привет.
Мы смотрели друг на друга. Он выглядел ещё хуже, чем вчера. Небритый, глаза красные.
Пойдём, — сказала я. — В квартиру.
Мы поднялись. Мама открыла дверь, посмотрела на Андрея без улыбки, но пропустила. Катя, увидев отца, бросилась к нему.
Папа! Папа приехал!
Андрей подхватил её на руки, прижал к себе. Я видела, как у него дрогнуло лицо.
Привет, малышка, — сказал он тихо.
Мама увела Катю в комнату, закрыла дверь. Мы остались в прихожей вдвоём.
Пойдём на кухню, — сказала я.
Мы сели за стол. Андрей молчал, крутил в руках ключи от машины.
Зачем приехал? — спросила я прямо.
Он поднял глаза.
Лена, я прошу тебя. Не надо суда. Давай попробуем решить миром.
Я усмехнулась.
Миром? Андрей, твоя сестра выбросила наши документы в сарай. Твоя мама угрожает оформить над тобой опеку. Это ты называешь миром?
Он побледнел.
Мама не то имела в виду. Она просто расстроилась.
Она расстроилась? — я повысила голос. — А я, значит, должна радоваться? Андрей, очнись. Твоя мама ненавидит меня. И всегда ненавидела. А ты делал вид, что ничего не замечаешь.
Он молчал.
Я подала на развод, — сказала я спокойно. — Завтра подаю иск в суд.
Он вздрогнул.
Лена, не надо. Пожалуйста. Я поговорю с мамой. Я заставлю Ольгу уехать.
Поздно, Андрей. Я тебе не верю.
Он смотрел на меня, и в его глазах было столько боли, что у меня на миг сжалось сердце. Но я тут же вспомнила сарай, мокрые документы, улыбку свекрови в окне. И боль ушла.
Что мне сделать, чтобы ты поверила? — спросил он.
Я покачала головой.
Ничего. Ты уже всё сделал. Ты выбрал их. Ещё тогда, когда не заступился за меня в первый раз. И во второй. И в сотый.
Это неправда, — начал он.
Правда. Ты всегда выбирал маму. А теперь выбирай окончательно. Только я уже не жду.
Он встал, прошёлся по кухне.
Я люблю тебя, Лена.
Я посмотрела на него.
А я тебя. Но любовь не значит терпеть унижения. Я не могу больше.
Он остановился у окна, стоял ко мне спиной.
Что будет с Катей? — спросил он тихо.
Будет жить со мной. Ты сможешь видеться, если захочешь. Но дача... дача наша. И я добьюсь, чтобы она либо осталась мне, либо мы её продали. Но твоя мама и сестра там жить не будут. Никогда.
Он повернулся.
Они уже там живут. И не уедут.
Значит, я их выселю через суд.
Суд может длиться годами.
Пусть. Я подожду.
Он снова сел, закрыл лицо руками.
Я не знаю, что делать.
Я встала, налила чай, поставила перед ним.
Пей. И подумай. Ты взрослый человек. Не мамин мальчик. Решай сам.
Он отпил глоток, поморщился.
Она сказала, что если я уйду к тебе, она проклянёт меня. Что я предатель, что я убиваю её своим поведением.
Я вздохнула.
Это манипуляция, Андрей. Ты же понимаешь.
Понимаю. Но всё равно больно.
Я села напротив.
Я знаю. Мне тоже больно. Но я не могу жить так. И ты не сможешь, если честно. Рано или поздно она начнёт командовать тобой так же, как командует Ольгой. Ты это хочешь?
Он молчал долго. Очень долго. Я уже думала, что он уйдёт, не сказав ни слова. Но вдруг он поднял голову.
Я поговорю с ней сегодня. Скажу, чтобы Ольга уезжала. Если не уедет... я подам на выселение вместе с тобой.
Я не поверила своим ушам.
Ты серьёзно?
Он кивнул.
Да. Я устал. Я хочу, чтобы у нас была семья. Настоящая. Без мамы в спальне.
Я смотрела на него и не знала, что сказать. Столько раз я ждала этих слов, и вот они прозвучали. Но внутри не было радости. Только усталость и осторожность.
Андрей, — сказала я тихо. — Если ты это сделаешь, она тебя не простит.
Знаю.
Если ты это сделаешь, она объявит тебя врагом.
Знаю.
Ты готов к этому?
Он посмотрел мне в глаза.
Ради тебя и Кати — да.
Я протянула руку через стол, и он взял её. Мы сидели так, молча, и впервые за много дней я почувствовала что-то похожее на покой.
Но ненадолго.
Телефон Андрея зазвонил. Он посмотрел на экран, поморщился.
Мама.
Ответь, — сказала я.
Он ответил.
Да, мам. Что случилось?
Я слышала, как в трубке что-то кричат. Громко, истерично. Андрей слушал, и лицо его мрачнело.
Что? — переспросил он. — Как сгорела? Где?
У меня похолодело внутри.
Что случилось?
Андрей отнял трубку от уха.
Дача горит. Ольга говорит, баня загорелась. Пожарные уже там.
Я вскочила.
Как? Почему?
Не знаю. Я еду туда. Со мной?
Я кивнула. Мы выбежали из квартиры, я крикнула маме: «Мы скоро!» и захлопнула дверь.
В машине мы молчали. Андрей гнал, нарушая все правила. Я сжимала подлокотник и смотрела на дорогу. В голове билась одна мысль: баня. Наша баня. Мы её строили два года назад. Сами, своими руками. Андрей клал печь, я штукатурила стены. Мы так гордились ей.
Когда мы подъехали, дым был виден издалека. Чёрный, густой, он поднимался над участком. Возле калитки толпились соседи. Пожарная машина стояла у въезда, но пожарные уже сворачивали рукава.
Я выскочила и побежала. Калитка была открыта. Я вбежала на участок и застыла.
Бани не было. Вернее, она была, но от неё остались только обгоревшие стены и груда пепла. Рядом стояли свекровь и Ольга. Свекровь плакала, Ольга курила и смотрела на пожарище с каким-то странным выражением.
Что случилось? — Андрей подбежал к ним.
Ольга пожала плечами.
Топили баню, проводка загорелась. Я не знаю. Мы быстро выбежали.
Вы топили баню? — я не верила своим ушам. — Вы топили нашу баню без нас?
Свекровь подняла на меня заплаканные глаза.
Леночка, мы просто хотели помыться. Детей помыть. Олечка полезла на чердак, что-то там замкнуло...
На чердак? — переспросил Андрей. — Зачем она полезла на чердак?
Ольга отвернулась.
Я не знаю. Там что-то искала.
Я подошла ближе к бане. От неё остался только остов. Печка, которую Андрей так старательно выкладывал, почернела и треснула. Вокруг валялись обгоревшие доски.
Вы хоть понимаете, что вы наделали? — я повернулась к ним. — Мы это строили два года. Два года!
Ольга посмотрела на меня равнодушно.
Сгорит — новую построите. Невелика потеря.
У меня потемнело в глазах.
Невелика потеря? Ты...
Андрей перебил меня.
Ольга, ты идиотка? Там же газовые баллоны были! Вы могли взорваться!
Ольга пожала плечами.
Но не взорвались же.
Свекровь вдруг перестала плакать и посмотрела на сына.
Андрюша, ты что кричишь на сестру? Она не виновата. Это проводка старая. Надо было менять.
Я усмехнулась.
Проводка старая? Мы её три года назад поменяли. Всё новое было.
Ну значит, брак, — отрезала свекровь. — Не Олечка же виновата.
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает такая злость, какой я никогда не испытывала. Они сожгли нашу баню. Они влезли в наш дом, распоряжались нашими вещами, а теперь ещё и уничтожили то, что мы строили с таким трудом.
Я развернулась и пошла к дому. Надо проверить, что с ним. Вдруг огонь перекинулся.
Дом был цел. Баня стояла отдельно, метрах в десяти, и пожарные успели отстоять жилое строение. Но участок был залит водой, везде валялись обгоревшие головешки. Наши яблони, те, что мы сажали два года назад, стояли обожжённые, с чёрными листьями.
Я села на крыльцо и закрыла лицо руками. Всё. Всё, что мы делали, пошло прахом. И виноваты в этом люди, которые должны были быть нашей семьёй.
Подошёл Андрей. Сел рядом, обнял за плечи.
Лен, я не знаю, что сказать.
Я отняла руки от лица.
Они сожгли нашу баню, Андрей. Они убили наши яблони. И им плевать.
Знаю.
Я посмотрела на него.
Ты всё ещё будешь их защищать?
Он молчал. Потом встал и пошёл к свекрови и Ольге. Я слышала, как он говорит, громко, жёстко, как никогда раньше.
Мама, Ольга, вы завтра же уезжаете. Я не шучу. Если вы не уедете, я вызову полицию и напишу заявление о поджоге.
Свекровь ахнула.
Сынок, ты что? Какая полиция? Это же несчастный случай!
Я не знаю, несчастный случай или нет. Но вы здесь больше не живёте. Собирайте вещи и убирайтесь.
Ольга усмехнулась.
А если не уедем?
Тогда я подам в суд. И ты, мама, тоже. Хватит. Я устал.
Он развернулся и пошёл обратно. Я смотрела на него и не верила своим глазам. Неужели он наконец сделал выбор?
Мы сели в машину и уехали. В зеркале заднего вида я видела, как свекровь стоит у калитки и смотрит нам вслед. Даже издалека было видно, как она зла.
Вечером Андрей остался у мамы. Мы сидели на кухне втроём — я, он и мама. Катя уже спала.
Что дальше? — спросила мама.
Андрей посмотрел на меня.
Завтра поедем на дачу. Посмотрим, что можно спасти. Если они не уедут, вызываем полицию.
А если уедут? — спросила я.
Тогда будем ремонтировать. Баню восстанавливать. Всё заново.
Я покачала головой.
Я не знаю, Андрей. Я так устала.
Он взял мою руку.
Я знаю. Я тоже. Но теперь мы вместе. Я обещаю.
Я посмотрела на него. Так хотелось верить. Так хотелось, чтобы это было правдой. Но внутри сидел червячок сомнения. Слишком часто он обещал. И слишком часто нарушал обещания.
Но я кивнула.
Хорошо. Завтра поедем.
Мама вздохнула и пошла мыть посуду. А мы остались сидеть, глядя друг на друга, и впервые за долгое время молчание между нами было не враждебным, а усталым, но спокойным.
Ночью мне приснилась баня. Она горела ярко, красиво, и я стояла и смотрела, не в силах пошевелиться. А рядом стояла свекровь и улыбалась. Я проснулась в холодном поту и долго лежала, глядя в потолок. За стеной спал Андрей. За другой стеной — Катя и мама. А я лежала и думала: что нас ждёт завтра? И будет ли у нас это завтра?
Я проснулась рано, ещё до рассвета. Лежала с открытыми глазами и слушала тишину. Где-то за стеной кашлянула мама, вздохнула во сне Катя. А я всё думала о сегодняшнем дне. Мы едем на дачу. Едем, чтобы выгнать их. Или чтобы убедиться, что они уехали сами.
Андрей заворочался на диване в зале. Я слышала, как он встал, прошлёпал босиком на кухню. Через минуту зазвенел чайник.
Я поднялась, накинула халат и вышла. Он стоял у окна с кружкой чая, смотрел на улицу. Повернулся на мои шаги.
Не спала?
Плохо.
Я налила себе чай и села за стол. Он сел напротив.
Лена, я хочу извиниться. За всё. За то, что не верил, за то, что тянул, за то, что оставил тебя одну.
Я посмотрела на него. В сером утреннем свете он выглядел старше, чем обычно. Морщины вокруг глаз, седина на висках, которой раньше не было.
Я тебя простила, Андрей. Но если сегодня ты снова сдашься, я уйду. Насовсем.
Он кивнул.
Я знаю. Не сдамся.
Мы допили чай, оделись, поцеловали спящую Катю и вышли. Мама стояла в дверях, кутаясь в платок.
Лена, будь осторожна.
Буду, мам.
Мы сели в машину и поехали. Дорога заняла около часа. Всё это время мы молчали. Каждый думал о своём. Я смотрела в окно на проносящиеся мимо поля и леса и пыталась представить, что мы увидим на даче. Уехали они или нет?
Когда мы свернули на грунтовку, я увидела дым. Не чёрный, как вчера, а лёгкий, сизый, поднимающийся над участком.
Что это? — спросил Андрей.
Не знаю. Может, соседи жгут листву.
Но листву жгут обычно осенью, а сейчас август. Я почувствовала неладное.
Мы подъехали к калитке. Она была открыта, как всегда. Мы вышли и направились к дому. Дым шёл не с участка, а из трубы дома. Кто-то топил печь.
Они не уехали, — сказала я.
Андрей сжал челюсти.
Пошли.
Мы вошли в дом без стука. В прихожей пахло табаком и жареным мясом. Из кухни доносились голоса. Мы прошли туда.
За столом сидели свекровь, Ольга и какая-то незнакомая женщина. Перед ними стояли тарелки с яичницей, на сковороде шипело сало. Моё сало, из моего холодильника.
О, явились, — Ольга даже не повернулась. — А мы завтракаем. Будете?
Андрей шагнул вперёд.
Я же сказал вчера: уезжаете.
Свекровь подняла на него глаза.
Андрюша, мы никуда не поедем. Это наш дом.
Не ваш. Мой.
Свекровь усмехнулась.
Твой? А кто тебе его дал? Я дала. Значит, могу и забрать.
Я не выдержала.
Вы не можете забрать. Дарственная оформлена, она у нотариуса. Это наша собственность.
Незнакомая женщина с интересом смотрела на нас. Ольга жевала, не обращая внимания.
Это кто? — спросил Андрей, кивая на женщину.
Соседка, тётя Зина, — ответила свекровь. — Пришла узнать, как мы после пожара.
Я вспомнила её. Она сидела здесь в прошлый раз, когда я приезжала за документами.
Тётя Зина, — сказал Андрей твёрдо. — Вам лучше уйти. У нас семейные дела.
Женщина засуетилась, встала.
Да, да, я пойду. Нина Петровна, вы заходите, если что.
Она выскользнула из кухни. Мы остались вчетвером.
Мама, в последний раз говорю, — Андрей повысил голос. — Вы уезжаете сегодня. Я вызову полицию.
Свекровь встала, упёрла руки в бока.
Вызывай! Посмотрим, кто кого. Я тебе жизнь дала, я тебя вырастила, а ты на меня с полицией? Да как ты смеешь?
Я смею, потому что это мой дом.
Твой? — свекровь перевела взгляд на меня. — Это она тебя настраивает? Она, да? Змея подколодная!
Не смейте так говорить о моей жене.
Ольга наконец оторвалась от тарелки.
Андрей, остынь. Сядь, поешь. Поговорим спокойно.
Не о чем говорить. Собирайте вещи.
Ольга лениво отодвинула тарелку.
А если не соберём? Что ты сделаешь? Выкинешь нас на улицу? С детьми?
Если надо будет — выкину.
Она усмехнулась.
Слабак ты, Андрюша. Всегда был слабаком. Маму боялся, теперь жену боишься. Сам никогда ничего не решал.
Андрей побледнел.
Заткнись.
А то что? — Ольга встала, подошла к нему вплотную. — Ударишь? Давай, ударь. Я потом заявление напишу. Побои. Свидетели есть. Мама подтвердит.
Я смотрела на неё и не узнавала. Это была не та Ольга, которую я знала — вечно ноющая, вечно просящая. Это была хищница, готовая рвать зубами.
Андрей отступил на шаг.
Ты с ума сошла.
Я? — Ольга засмеялась. — Это вы с ума сошли, если думаете, что я отсюда уйду. Мне деваться некуда. А у вас есть квартира. Вот и живите там. А это теперь мой дом.
Я шагнула вперёд.
Это не твой дом. И никогда не будет твоим. Мы подадим в суд.
Подавайте, — Ольга пожала плечами. — Пока суд да дело, я тут поживу. А там видно будет.
Она развернулась и вышла из кухни. Свекровь смотрела на нас с торжеством.
Вот так, дети мои. Не всё в вашей власти.
Мы вышли на улицу. У крыльца стояла Ольга и курила, глядя на обгоревшие остатки бани.
Красиво горело, — сказала она, не оборачиваясь. — Жаль, вы не видели.
Я замерла.
Что ты сказала?
Она повернулась, и в её глазах я увидела холодную насмешку.
Я говорю: красиво горело. Жаль, что дом не зацепило. В следующий раз повезёт больше.
Андрей рванул к ней.
Ты... это ты подожгла?
Ольга отступила на шаг, но не испугалась.
А докажи. Я скажу, что проводка. Никто не докажет.
Я смотрела на неё и понимала: она говорит правду. Она специально подожгла баню. Может, хотела, чтобы огонь перекинулся на дом. Не вышло.
Зачем? — спросила я тихо. — Зачем ты это сделала?
Ольга затянулась, выдохнула дым.
Чтобы вы поняли: это моё. Всё моё. И дом, и участок, и всё, что здесь есть. Вы просто съедете, когда поймёте, что с вами никто считаться не будет.
Андрей стоял белый как мел.
Ты больная.
Может быть, — Ольга усмехнулась. — Но больная с пропиской. А вы кто?
Она бросила окурок в траву и пошла в дом. Мы остались стоять.
Что будем делать? — спросила я.
Андрей молчал. Я видела, как в нём борются ярость и бессилие.
Звони в полицию, — сказала я. — Прямо сейчас.
Он достал телефон, набрал 112. Объяснил ситуацию. Ему сказали ждать.
Мы сели в машину и стали ждать. Через полчаса подъехал патруль. Двое молодых ребят, уставших и равнодушных.
Что случилось? — спросил один, лениво оглядывая участок.
Андрей вышел, начал объяснять. Полицейский слушал, кивал, записывал.
То есть вы утверждаете, что ваша сестра подожгла баню?
У нас есть основания так думать, — вмешалась я. — Она только что сказала: «красиво горело». Это косвенное признание.
Полицейский посмотрел на меня.
Слова — это не доказательство. У вас есть свидетели?
Мы с мужем.
Вы заинтересованные лица. Не считается. Кто-то ещё?
Я вспомнила про соседку. Тётя Зина. Она была здесь, когда Ольга это говорила?
Она была на кухне, когда мы приехали. Но ушла до того, как Ольга сказала про баню.
Полицейский развёл руками.
Значит, ничего. Мы можем зафиксировать факт пожара, составить протокол. Но по поджогу — нужны доказательства.
А то, что они незаконно занимают наш дом? — спросил Андрей.
А это уже гражданское. Пишите заявление в суд. Наше дело — если будет драка или угроза жизни.
Он вздохнул, достал бланк, начал заполнять. Мы продиктовали данные, подписали. Полицейские пошли в дом, поговорили со свекровью и Ольгой. Те, конечно, всё отрицали. Ольга сделала честные глаза и сказала, что баня загорелась сама, а мы просто хотим их выгнать.
Выйдя от них, полицейский пожал плечами.
Ничего не можем сделать. Если будут угрожать — звоните.
Они уехали. Мы остались стоять у калитки, глядя друг на друга.
Что теперь? — спросила я.
Андрей сжал кулаки.
Я найму адвоката. Буду судиться. Но это время... Лена, это может занять месяцы.
Я знаю.
В доме зажгли свет. В окне мелькнул силуэт Ольги. Она смотрела на нас и улыбалась.
Поехали, — сказала я. — Здесь нам больше нечего делать.
Мы сели в машину и уехали. Всю дорогу молчали. Я смотрела в окно и думала: неужели это наша жизнь? Неужели мы будем судиться годами, а они будут жить в нашем доме, есть нашу еду, спать на наших кроватях?
Дома нас ждала мама с Катей. Катя бросилась к Андрею, повисла на шее.
Папа, ты останешься?
Он посмотрел на меня, потом на неё.
Останусь, дочка. Останусь.
Мама накормила нас обедом, уложила Катю спать. Мы сидели на кухне и молчали. Потом Андрей встал.
Я поеду к юристу. Надо начинать.
Я кивнула. Он ушёл, а я осталась с мамой.
Лена, — сказала она тихо. — Ты уверена, что хочешь всего этого? Может, проще отдать им эту дачу и забыть?
Я посмотрела на неё.
Нет, мама. Не проще. Я пять лет в неё вкладывала. Это не просто дача. Это моя жизнь. Я не отдам.
Мама вздохнула.
Тогда держись. Я с тобой.
Я обняла её и заплакала. В который раз за эти дни. Но теперь это были другие слёзы. Не от бессилия, а от усталости и надежды.
Вечером вернулся Андрей. Он выглядел уставшим, но решительным.
Был у юриста. Того же, что и ты. Сергей Иванович. Он сказал, шансы есть. Нужно собирать документы. Всё, что подтверждает наши вложения. И заявление о выселении. Он составил проект, завтра подадим.
Я кивнула.
Хорошо.
Он сел рядом, взял мою руку.
Лена, я знаю, ты мне не веришь. Но я сделаю всё, чтобы вернуть наш дом. Обещаю.
Я посмотрела на него. В его глазах была такая боль, такая решимость, что я поверила. Хотя внутри всё кричало: осторожно, он уже предавал.
Я верю, — сказала я тихо.
Ночью мы лежали в обнимку на узкой кровати в моей старой комнате. За стеной тихо посапывала Катя. Где-то далеко, на нашей даче, спали чужие люди, захватившие нашу жизнь. Но здесь, в этой маленькой комнате, мы были вместе. И это давало силы.
Утром мы поехали подавать заявление. Сергей Иванович встретил нас в суде, проверил документы, кивнул.
Всё правильно. Теперь ждём. Первое заседание назначат через месяц примерно.
Месяц, — повторила я.
Да. Если они будут тянуть, могут быть переносы. Но это нормально. Главное — начать.
Мы вышли из суда под пасмурное небо. Начинался сентябрь, холодный и дождливый.
Что будем делать? — спросил Андрей.
Ждать, — ответила я. — И жить дальше.
Мы поехали к маме. По дороге заехали в магазин, купили продуктов. Обычных, повседневных. Хлеб, молоко, крупы. Как будто ничего не случилось. Как будто наша жизнь не висит на волоске.
Дома нас встретила Катя. Она рисовала за столом, подняла голову.
Мам, а когда мы поедем на дачу? Я по качелям скучаю.
Я присела рядом, обняла её.
Скоро, доченька. Очень скоро.
Она кивнула и снова уткнулась в рисунок. А я посмотрела на Андрея. Он стоял в дверях и смотрел на нас. В его глазах я увидела то, чего не видела давно — любовь. Настоящую, без оглядки на маму и сестру.
Я улыбнулась ему. Он подошёл, сел рядом, обнял нас обеих. И мы сидели так, молча, глядя, как Катя водит карандашом по бумаге.
Вечером позвонил Сергей Иванович.
Лена, есть новости. Я навёл справки. У вашей свекрови есть старые долги. Она брала кредиты несколько лет назад и не платила. Сейчас приставы могут наложить арест на её имущество.
Я не поняла.
При чём здесь это?
А при том, что она могла подарить вам дачу, чтобы скрыть имущество от приставов. Если это так, дарственную могут признать недействительной. Как фиктивную сделку.
У меня похолодело внутри.
То есть дача может отойти государству?
Или пойти на торги. Но это не точно. Нужно проверять. Я запросил данные. Если моя теория подтвердится, это меняет всё.
Я положила трубку и посмотрела на Андрея.
Твоя мама брала кредиты?
Он удивился.
Брала. Давно, ещё когда отец жив был. А что?
Она их не платила. У неё долги.
Андрей побледнел.
Не может быть.
Может. Юрист говорит, она могла подарить нам дачу, чтобы её не забрали за долги.
Он молчал, переваривая.
То есть... она нас использовала?
Получается, что так.
Он закрыл лицо руками.
Господи, Лена... Я не знал. Честно, не знал.
Я села рядом.
Я верю. Но теперь понятно, почему она так рвётся обратно. Ей нужно, чтобы дача снова была её. Чтобы продать или что-то ещё.
Андрей поднял голову.
Что нам делать?
Ждать. Юрист запросил данные. Скоро узнаем.
Мы сидели на кухне допоздна, пили чай и молчали. Катя давно спала. Мама ушла к себе. А мы всё сидели, глядя в темноту за окном.
Андрей, — сказала я наконец. — Что бы ни случилось, я с тобой.
Он взял мою руку.
Я знаю. Прости меня за всё.
Я кивнула. Мы обнялись и пошли спать.
Ночью мне снова приснилась дача. Но в этот раз она не горела. Она стояла целая, красивая, с новыми окнами и свежевыкрашенным забором. А рядом цвели наши яблони. Я шла по дорожке и чувствовала запах цветов. И вдруг поняла: это не сон. Это будет. Обязательно будет.
Прошло три недели. Три недели ожидания, нервов и попыток жить нормальной жизнью. Мы с Андреем сняли небольшую квартиру недалеко от мамы. Свою двушку решили пока сдавать — деньги нужны были на адвоката. Катя ходила в садик, я работала из дома, Андрей мотался по командировкам. Внешне всё было спокойно. Но внутри у каждого тлел уголёк тревоги.
Сергей Иванович звонил каждую неделю. Долги свекрови подтвердились. Она взяла три кредита за два года до смерти отца. Общая сумма — около миллиона с процентами. Платить перестала почти сразу. Банки подавали в суд, приставы открыли производство, но имущества у неё не было. Квартира оформлена на неё, но это единственное жильё, его не забрать. А дача... дача внезапно оказалась подарена нам.
Это классическая схема, — объяснял Сергей Иванович по телефону. — Переписать имущество на родственников, чтобы спрятать от приставов. Если мы докажем, что дарственная была фиктивной, её признают недействительной. Дачу вернут свекрови, и её арестуют за долги.
А мы? — спросила я. — Мы останемся ни с чем?
Не совсем. Вы можете взыскать стоимость неотделимых улучшений. Но это будет отдельный процесс. И сумма может быть меньше, чем вы потратили.
Я положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Значит, всё, что мы строили, может уйти с молотка. А мы получим жалкие копейки, если вообще получим.
Андрей, когда вернулся, я рассказала ему. Он выслушал, помрачнел, но кивнул.
Пусть. Лишь бы они не получили ничего.
Ты понимаешь, что мы можем потерять дачу?
Понимаю. Но если она достанется чужим людям, а не им, я буду спокоен.
Я посмотрела на него. В его глазах была такая горечь, что я не стала спорить.
Через неделю назначили первое заседание суда. Мы приехали заранее. Сидели на скамейке в коридоре и ждали. Сергей Иванович листал документы, повторял аргументы. Я почти не слушала. Смотрела на двери, за которыми решалась наша судьба.
Они появились за пять минут до начала. Свекровь, Ольга и какая-то женщина в строгом костюме — видимо, их адвокат. Свекровь прошла мимо, даже не взглянув на нас. Ольга усмехнулась, но ничего не сказала.
В зале было душно. Судья — женщина лет сорока, с усталым лицом — предложила сторонам примириться. Мы отказались. Они тоже.
Началось слушание. Сергей Иванович говорил чётко, по делу. Представил документы: дарственная, наши чеки на стройматериалы, фотографии бани до и после, показания соседей, которые видели, как мы строили. Потом перешёл к главному.
Ваша честь, у нас есть основания полагать, что сделка дарения была фиктивной. Ответчица имела неисполненные кредитные обязательства на момент дарения. Мы запросили данные у приставов и получили подтверждение.
Он передал судье бумаги. Та изучила их, нахмурилась.
Ответчица, что вы можете сказать?
Свекровь встала. Она была бледна, но держалась уверенно.
Это неправда. Я дарила дачу искренне. Сын мой, невестка... я хотела, чтобы у них было своё гнездо. А про кредиты... я собиралась платить, но здоровье подвело.
У вас были просрочки ещё при жизни мужа, — заметил Сергей Иванович. — За два года до его смерти.
Свекровь смешалась.
Ну... тогда другие обстоятельства были.
Какие? — спросила судья.
Свекровь замолчала. Адвокат, сидящая рядом, встала.
Ваша честь, моя доверительница не обязана отчитываться о своих финансовых трудностях. Факт дарения зафиксирован нотариально, сделка законна. А то, что истцы теперь хотят её оспорить, — это попытка давления на пожилого человека.
Судья посмотрела на неё.
Я ознакомлюсь с материалами. Заседание продолжится через две недели.
Мы вышли в коридор. Свекровь с Ольгой прошли мимо, не глядя. Но у выхода Ольга обернулась.
Ничего у вас не выйдет, — сказала она тихо, чтобы слышали только мы. — Мы не отдадим.
Андрей шагнул к ней, но я удержала его.
Не надо. Пусть говорят.
Мы вышли на улицу. Моросил дождь. Я подняла воротник и посмотрела на серое небо.
Что дальше? — спросил Андрей.
Ждём, — ответил Сергей Иванович. — Я подготовлю ходатайство о приобщении дополнительных материалов. У нас есть шанс.
Он ушёл. Мы остались стоять под дождём.
Поехали домой, — сказала я.
Дома нас ждала мама с горячим обедом. Катя рисовала за столом. Увидев нас, бросилась навстречу.
Мам, пап! Я нарисовала наш дом!
Она показала рисунок. На нём был нарисован домик с трубой, зелёный забор и три фигурки — мама, папа и девочка.
Красиво, доченька, — Андрей подхватил её на руки. — Обязательно повесим на стену, когда у нас будет свой дом.
Я отвернулась, чтобы не расплакаться.
Две недели прошли в напряжении. Я почти не спала, ворочалась, думала. Андрей тоже осунулся, почернел. Мы почти не говорили о даче, но она висела между нами, как тяжёлый груз.
На второе заседание мы приехали с новыми документами. Сергей Иванович раздобыл выписки из банков, показания приставов, даже нашёл старую подругу свекрови, которая подтвердила, что та жаловалась на долги и говорила: «Надо переписать дачу на Андрея, пока не отобрали».
Судья слушала внимательно. Потом задала вопрос свекрови.
Ответчица, вы подтверждаете, что имели задолженность на момент дарения?
Свекровь побледнела.
Ну... да. Но я собиралась платить.
Платили?
Нет. Здоровье...
Судья кивнула.
У меня есть показания свидетеля, который утверждает, что вы говорили о намерении скрыть имущество.
Свекровь вздрогнула.
Кто? Кто это сказал? Это ложь!
Свидетельница сейчас в зале. Пригласите.
В зал вошла пожилая женщина. Я узнала её — та самая тётя Зина, соседка, что сидела на кухне в день пожара.
Тётя Зина села на стул, теребя платок.
Расскажите суду, что вы слышали, — попросила судья.
Женщина вздохнула.
Нина Петровна, царство ей небесное... ну, то есть жива ещё, тьфу-тьфу... говорила мне как-то, года три назад: «Зина, я дачу на сына перепишу, а то приставы заберут. Пусть у него побудет, пока я долги не закрою».
А вы закрыли долги? — спросила судья у свекрови.
Та молчала, только губы дрожали.
Я закрываю вопрос, — сказала судья. — Удаляемся для вынесения решения.
Мы ждали в коридоре час. Потом ещё час. Я сходила в буфет, выпила кофе, но он был как вода. Андрей сидел, уставившись в пол. Ольга со свекровью — на другой скамейке, не разговаривали с нами.
Наконец нас пригласили. Судья зачитала решение.
Суд постановил: признать сделку дарения недвижимого имущества, заключённую между Ниной Петровной и Андреем и Еленой, недействительной. Имущество возвращается в собственность дарителя. В связи с наличием неисполненных кредитных обязательств, на имущество налагается арест. Истцам рекомендуется обратиться с отдельным иском о взыскании стоимости неотделимых улучшений.
Я слушала и не верила. Дача больше не наша. Она вернулась к свекрови. Но и ей не достанется — её арестуют и продадут за долги.
Свекровь вскочила.
Это неправильно! Я буду обжаловать!
Ваше право, — равнодушно ответила судья. — Следующее заседание через месяц.
Мы вышли. На улице светило солнце, но мне было холодно. Дача, наша дача, которую мы строили пять лет, уходила с молотка.
Андрей обнял меня.
Лена, прости. Я подвёл тебя.
Я покачала головой.
Ты не подвёл. Это они. Всегда они.
Мимо прошла Ольга, таща за руку мать. Свекровь плакала. Ольга обернулась и бросила:
Довольны? Теперь никто не получит.
Я посмотрела ей в глаза.
Да. Довольна.
Они ушли. Мы остались стоять на ступеньках суда. Сергей Иванович подошёл, тронул за плечо.
Не отчаивайтесь. Мы подадим на компенсацию. Деньги получите. Не всё, но получите.
Спасибо, — сказал Андрей.
Юрист ушёл. Мы сели в машину и поехали к маме. Всю дорогу молчали. Я смотрела в окно на город, на людей, на машины. Где-то там, за городом, стояла наша дача. Скоро там будут чужие люди. А наши яблони, наши качели, наша баня — всё останется им.
Месяц тянулся бесконечно. Мы подали иск о компенсации. Сергей Иванович оценил наши вложения в шестьсот тысяч. Суд назначил экспертизу, которая подтвердила сумму. Свекровь пыталась оспорить, но доказательств у неё не было.
В конце октября было последнее заседание. Суд постановил взыскать с Нины Петровны в нашу пользу четыреста пятьдесят тысяч рублей — половину стоимости улучшений, так как вторая половина принадлежала Андрею, а он как сын отказался от претензий к матери. Но деньги должны были выплатить из суммы, вырученной от продажи дачи.
Дачу выставили на торги. Мы не поехали смотреть. Не могли.
В ноябре позвонил Сергей Иванович.
Продали. За миллион двести. Вашу долю перечислят на счёт в течение месяца.
Я положила трубку и посмотрела на Андрея. Мы сидели на кухне у мамы, пили чай. За окном падал первый снег.
Всё, — сказала я. — Дачи больше нет.
Он кивнул.
Знаю.
Катя вбежала на кухню.
Мам, смотри, снег!
Она показывала на окно, прыгала от радости. Я улыбнулась.
Иди одевайся, пойдём гулять.
Она убежала. Андрей взял мою руку.
Лена, я хочу тебе сказать... Спасибо, что не ушла. Что дала шанс.
Я посмотрела на него.
А ты его использовал.
Он улыбнулся.
Стараюсь.
Мы обнялись. За окном падал снег, крупный, пушистый. Где-то там, в городе, Ольга со свекровью делили оставшееся. Свекровь получила около семисот тысяч после уплаты долгов и наших выплат. Ольга, говорят, требовала половину, но мать не дала. Они разругались в пух и прах. Соседи рассказывали, что Ольга уехала к какому-то новому мужчине, а свекровь осталась одна в своей хрущёвке.
Мы не общались с ними. Андрей звонил матери раз в месяц, справлялся о здоровье. Она бросала трубку. Потом перестала брать.
В декабре мы купили маленькую квартирку-студию. Не в центре, но уютную. Решили, что когда-нибудь, может быть, купим новую дачу. Но не сейчас. Слишком больно.
Катя пошла в школу. Мы с Андреем работали, копили деньги. Жизнь налаживалась. Медленно, со скрипом, но налаживалась.
В марте, когда снег почти растаял, мне позвонили. Незнакомый номер.
Алло.
Лена? — голос был старческий, дрожащий. — Это Нина Петровна.
Я замерла.
Слушаю.
Лена, я... я приехать хочу. Поговорить. Можно?
Я посмотрела на Андрея. Он сидел за компьютером, работал.
Зачем?
В трубке повисла пауза.
Я старая. Одна. Ольга не звонит. Внуков не вижу. А вы... вы единственные, кто у меня есть. Прости меня, Лена. Дура была.
Я молчала. Внутри боролись жалость и злость.
Андрею скажи, — ответила я наконец. — Если он захочет, пусть решает.
Я передала трубку мужу. Он слушал молча, потом сказал:
Я подумаю.
Вечером мы сидели на кухне и молчали.
Что думаешь? — спросила я.
Он покачал головой.
Не знаю. С одной стороны — мать. С другой — столько боли.
Я положила руку на его ладонь.
Решай сам. Я приму любое решение.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
А ты бы смогла её простить?
Я вздохнула.
Я уже простила. Себя, тебя, всю эту историю. А её... не знаю. Но ради тебя попробую.
Он обнял меня крепко-крепко.
Спасибо.
Нина Петровна приехала через неделю. Стояла на пороге нашей новой квартиры с авоськой в руках. В авоське лежали яблоки — мелкие, корявые, но настоящие. С нашей дачи? Но дачи уже нет.
Заходите, — сказала я.
Она вошла, огляделась. Катя выглянула из комнаты, спряталась.
Здравствуй, внученька, — сказала свекровь тихо.
Катя не ответила. Я поманила её.
Иди, доченька. Это бабушка.
Она подошла несмело. Свекровь протянула ей яблоко.
Вот, с сада. Помнишь, вы с мамой яблоньки сажали? Они уже плодоносить начали.
Катя взяла яблоко, посмотрела на меня.
Можно?
Я кивнула.
Мы сидели на кухне, пили чай. Свекровь рассказывала о своих делах, о здоровье, о том, что Ольга не звонит. Я слушала вполуха. Смотрела на неё и видела не врага, а старую, уставшую женщину. Которая потеряла всё из-за своей жадности и любви не к тому ребёнку.
Когда она уходила, Андрей пошёл проводить до такси. А я осталась у окна. За стеклом шёл дождь, первый весенний, смывающий остатки снега.
Катя подошла, прижалась.
Мам, а бабушка злая?
Я обняла её.
Нет, доченька. Она просто запуталась. Как и все мы.
Вечером, когда Катя уснула, мы с Андреем вышли на балкон. Город шумел внизу, огни машин тянулись вдаль.
Лена, — сказал он. — Я хочу тебе кое-что показать.
Он достал телефон, открыл фотографию. На ней был участок — пустой, заросший травой, но с узнаваемыми очертаниями. Наш старый участок.
Что это?
Я съездил на прошлой неделе. Посмотреть. Там всё заросло, дом снесли новые хозяева. Но земля... земля та же.
Я смотрела на фото и чувствовала, как щемит сердце.
Зачем ты это сделал?
Не знаю. Хотел попрощаться, наверное.
Я взяла его за руку.
Ты попрощался?
Да.
Мы стояли молча, глядя на ночной город. Где-то там, за горизонтом, была та земля. Но здесь, рядом, была наша новая жизнь.
Через месяц пришло письмо. От Нины Петровны. В конверте лежала старая фотография — Андрей маленький, с отцом, на той самой даче, ещё до всех перестроек. И записка: «Андрюша, это тебе. Пусть у вас всё будет хорошо. Прости, если сможешь».
Андрей долго смотрел на фото, потом убрал в альбом.
Я простил, — сказал он тихо.
Я обняла его. И мы пошли пить чай. Самый обычный чай, в самой обычной квартире. Но теперь у нас было главное — мы снова были вместе. А дача... дача осталась в прошлом. Вместе с болью, слезами и потерями.
Но иногда, когда за окном идёт дождь, я закрываю глаза и вижу наш сад. Яблони цветут, Катя качается на качелях, а Андрей мастерит новую баню. И я знаю: это не воспоминание. Это наше будущее. Которое обязательно будет.