Иногда кажется, что у животных есть встроенный определитель номера.
Не “кто звонит”, а “что сейчас начнётся”.
Люди делают вид, что не знают сценарий:
«Ну мало ли, просто звонок, вдруг ничего страшного».
А вот собака обычно не ошибается. Она уже видела двадцать серий этого семейного сериала и примерно знает, чем закончится.
В тот день у меня в приёме значилось:
«Собака боится звука телефона. Паническая реакция. Нужен зоопсихолог или экзорцист» — это я уже сам дописал в голове.
Заходит ко мне женщина — лет сорока пяти, аккуратная, в светлом свитере, с тем лицом, на котором сразу написано: «Я нормальная, это у нас пёс со странностями».
В руках поводок. На поводке — небольшая чёрно-белая собака, что-то терьеристое, с умными глазами и уши “локаторами”.
— Здравствуйте, — говорит женщина. — Я к вам с… этим.
И кивает на собаку, как будто приносит в ремонт сложную бытовую технику.
— А “этим” как зовут? — уточняю.
— Ника, — вздыхает. — Она у нас… нервная.
Ника в ответ аккуратно садится рядом с её ногой, обводит взглядом кабинет, меня, дверь, потолок. Вид у собаки самый что ни на есть нормальный: настороженный, но не панический. Мы с ней знакомимся, обнюхиваемся, я ей — ладонь, она мне — нос.
— С чем пришли? — спрашиваю. — Что случилось?
Женщина снова вздыхает. Усталость в этом вздохе не собачья, человеческая.
— Она боится звонка телефона, — говорит. — Прямо панически. Как только зазвонит — забивается под кровать, дрожит, её не вытащишь. Иногда даже писается от страха. Мы уже и звук меняли, и громкость. Ничего. Я уже боюсь сама звонки включать.
Из переноски, в которой явно кто-то ждал стрижку когтей, донёсся сочувственный шорох. Ника между тем напряжённо повернула ухо в сторону сумки хозяйки, где, судя по всему, жил телефон.
— Всех звонков? — уточняю. — Любой звук?
— Ну… казалось, да, — говорит она. — Но я стала замечать: не на все. Иногда спокойно, иногда — в панике. Я уже сама ничего не понимаю.
Я смотрю на Нику. Собака пока выглядит не как истерик, а как нормальный зверь, который привык жить рядом с человеком, у которого много мыслей.
Это важная поправка: “нервная собака” очень часто означает “я сам давно на пределе”.
— Давайте так, — предлагаю. — Сейчас вы просто положите телефон на стол. Если кто-то позвонит — посмотрим на реакцию.
Женщина смущённо улыбается:
— Ну не факт же, что кто-то прямо сейчас позвонит.
Телефон, как будто услышав вызов, в эту секунду оживает.
Классика жанра.
Звук — обычная мелодия, ничего особенного. Ника дергает ухом, слегка поднимает голову… и всё. Ни под кровать, ни в истерику. Повертелась, вздохнула, облизнулась. То есть так, как реагируют нормальные собаки: “что-то прозвенело, но корм не пообещали — значит, мне всё равно”.
Женщина удивлённо смотрит на неё:
— Ну вот… явно же телефон… Пётр, я вам клянусь, дома это по-другому! Она слышит звонок — и сразу туда, под кровать, хвост под живот, глаза огромные… Я же не выдумываю.
— Верю, — говорю. — Дома у вас не мой кабинет.
И добавляю:
— Кто звонил сейчас?
Она бросает взгляд на экран, как будто это не имеет значения.
— Подруга. Мы с ней в фитнес ходим. То есть когда ходим… — пожимает плечами. — А когда не ходим, обсуждаем, как плохо, что не ходим.
Телефон замирает. Ника спокойно кладёт морду на лапы, на всё наплевав.
И тут у меня в голове появляется одна мысль, из серии очевидных, но обычно люди до неё не доходят.
— Смотрите, — говорю, — телефон сам по себе собаке не нужен. Она не в Яндекс.Музыке живёт. Реагирует не на аппарат, а на то, что следует после. Может быть, не каждый звонок у вас дома заканчивается одинаково. Давайте сделаем маленький эксперимент?
Женщина настораживается:
— Какой?
— Позвоните сами себе с другого телефона. Или попросите кого-нибудь. У вас есть, кому набрать?
Она достаёт из сумки второй смартфон — рабочий. Глаза чуть стыдные: да, у нормальных людей по два телефона, я всё понимаю.
Набирает свой номер. Тот же звук. Ника слегка шевелит ухом — и опять ничего. Ни дрожи, ни бегства.
— Странно, — бормочет хозяйка. — Обычно уже…
И тут её взгляд цепляется за список контактов.
Я вижу, как в одну секунду у неё меняется выражение лица: подбородок напрягся, губы наоборот сжались.
— У вас есть кто-то, при звонке кого всё внутри сжимается? — спрашиваю аккуратно. — Прямо физически.
Она снова переводит взгляд на экран. Там сверху маячит имя, узнаваемое до боли: «Мама».
И Ника в эту секунду тоже поднимает голову. Не на телефон. На хозяйку.
Вот здесь история стала интересной.
Я много лет наблюдаю одну и ту же картину: животные не реагируют на предметы. Они реагируют на наше состояние рядом с предметами. Телефон сам по себе никого не пугает. Но если каждый раз после определённого звонка в доме начинается эмоциональный землетрясение — собака запомнит не номер, а то, что после него происходит с её человеком.
— Попробуем ещё раз? — тихо спрашиваю. — Только давайте теперь попросим… маму вам позвонить.
— Ой, нет, — сразу отвечает она, быстро. Слишком быстро. — Сейчас неудобно. Да и… она занята.
Пауза.
— И я занята.
Ника в этот момент слегка подползает ближе к её ногам, прижимается боком.
Я улыбаюсь, но не отступаю:
— Давайте по-честному. Когда звонит мама — вы сами что чувствуете?
Она смотрит куда-то мимо меня, в окно.
— Напряжение, — выдыхает. — Как будто в животе всё сжимается. Я уже по первому гудку знаю, что сейчас будет.
— Что?
— Вопросы. Контроль. Оценка. “Почему не приехала”, “почему не позвонила”, “почему мало внимания”, “почему, почему, почему”.
Улыбается криво:
— Она же это всё из любви, конечно.
Слово “любовь” звучит как приговор.
— А когда вы видите, что она звонит, что делает ваше тело? — уточняю. — Замечали?
Она морщит лоб:
— Сердце… чаще бьётся. Ладони потеют. Я моментально напрягаюсь. Иногда делаю вид, что не слышу. Иногда беру трубку и начинаю уже с оправдания. Иногда кричу на мужа просто потому, что телефон зазвонил.
Вот тут Ника, слыша знакомые интонации, тихонько поджимает хвост.
Я киваю:
— А вы думаете, собака этого не видит?
Женщина молчит. Потом тихо говорит:
— То есть… она боится не телефона?
— Телефон — только гонг, — отвечаю. — Она боится того, что после него случается с вами. Ваш голос меняется, поза, запах — да, они и запах стресса чувствуют, — в доме возрастает напряжение. Она это проживает своим телом. И когда сценарий повторяется десятки раз, её нервная система делает вывод: этот звук = опасность.
— Но она же не знает, что это мама! — почти оправдывается хозяйка.
— Она отлично знает, что это не фитнес-подруга, — усмехаюсь. — Давайте всё-таки рискнём? Попросите маму вам набрать. Только я предупреждаю: я работаю с животными, но иногда вскрывается и человеческая часть.
Она вздыхает так, будто собирается сдавать ЕГЭ ещё раз.
Набирает. Короткий разговор:
— Мам, ты можешь мне через минуту перезвонить? Да, просто… да, да, всё нормально.
Вешает трубку.
И тишина.
Я смотрю не на телефон, а на Нику. Собака уже сидит, припав к полу. Хвост под живот, уши назад. Она видит, как у хозяйки меняется взгляд, как напрягаются плечи, как дыхание становится поверхностным. Телефон ещё молчит — а реакция у собаки уже пошла.
Звонок.
Мелодия та же, что и у подруги. Но Нику выстреливает, как из рогатки: она резко разворачивается, юркает под стул, пытается пролезть под тумбочку, будто под кровать дома. Вцепляется в пол лапами, дрожит.
Хозяйка удивлённо смотрит на неё — и в этот момент у неё в глазах появляется осознание. Холодное, неприятное.
Она медленно берёт телефон. Смотрит на экран, на надпись «Мама», на дрожащую Нику… и только потом отвечает:
— Да, мам…
Голос её тут же меняется: становится выше, суетливее.
— Нет, не занята… В клинике. У собаки… да нет, ничего серьёзного. Нет, я нормально ем. Работу не потеряла. Да, понимаю. Да, приеду… когда смогу. Нет, я не обижаюсь…
Я не слышу, что говорит мама, но дальше фраз “ты всё делаешь не так” там, кажется, недалеко.
Ника тем временем продолжает дрожать под стулом. Труба, как говорится, зовёт.
Когда разговор заканчивается, женщина какое-то время сидит и молчит.
Потом вдруг говорит:
— А я думала, она у нас просто нервная.
И тихо добавляет:
— Оказывается, это я нервная. А она просто показывает.
Я люблю эти моменты, когда пазл складывается. Не потому что “ах, я был прав”, а потому что животное наконец перестаёт быть “поломкой” и становится тем, кем и было — честным свидетелем.
— Смотрите, — говорю я. — Ника не боится телефона. Она боится вашей беспомощности рядом с ним. Она видит, как вы каждый раз сжимаетесь, проглатываете возражения, собираете себя в комок. Для собаки это выглядит так: “мой человек перестаёт быть безопасным, когда звонит этот звук”. И она делает, что умеет — прячется.
— А почему именно под кровать? — спрашивает она, скорее себя, чем меня.
— Потому что это единственное место, где никто не достаёт, — отвечаю. — В идеале. У людей тоже есть такая внутренняя кровать, под которую они забиваются. Только вместо одеяла — работа, дела, “я занята”, “я не могу говорить”, “я всё нормально”.
Она усмехается сквозь слёзы:
— Вы сейчас как психолог говорите, Пётр.
— Я просто слишком много лет смотрю, кто куда прячется, — честно говорю. — Коты — в шкаф, собаки — под кровать, люди — в свои “я должна”.
Ника, услышав более спокойный тон, чуть высовывает морду из-под стула, проверяет обстановку.
С терапией там, конечно, не моя компетенция. Я могу подсказать про поведение собаки, про ассоциации, про то, как заменить триггер. Но изменить чьи-то отношения с мамой — это сильно выше моей квалификации и прайс-листа.
Поэтому я предлагаю то, что могу:
— Первое, что вы можете сделать для Ники — развести телефон и ад. Конкретно: поменять мелодию на маму. Ставьте другой звук, отдельный, который не похож на общий. И первое время, если она звонит — не отвечайте сразу при собаке. Ушли в другую комнату, закрыли дверь. Без крика, без суеты.
— Но мама обидится, — автоматически говорит она.
— Сейчас у вас обижается собака, — спокойно отвечаю. — Выбор за вами.
Она вздрагивает от формулировки.
Ника тем временем аккуратно подползает к её ногам, кладёт морду на кроссовок, будто говорит: “Поддерживаю”.
— Второе, — продолжаю, — если вы чувствуете, что после звонка будете плакать, злиться, оправдываться — делайте это не при ней. Животные не должны быть мусорной корзиной для нашего стресса. У вас есть подруга из фитнеса, она, кажется, звонит без паники.
Женщина впервые за всё время смеётся. Немного, но всё-таки.
— И третье. Если вы чувствуете, что момент пришёл — можно честно сказать маме: “Я не буду сейчас с тобой так разговаривать”. Или хотя бы “мне неудобно, я перезвоню”. Мне не нужно знать, сделаете ли вы это. Но ваша собака моментально увидит разницу между “жертва на звонке” и “человек с границей”.
— А если я не смогу? — спрашивает она.
— Тогда не требуйте от Ники того, чего не умеете сами, — отвечаю. — Она не железная.
Через месяц они пришли снова. Я сразу заметил разницу: Ника не тянула хозяйку за ногу, не смотрела по сторонам как по минному полю. Шла спокойно, с интересом.
— Ну как вы? — спрашиваю.
Женщина слегка смущается, но улыбается уже иначе — не извиняясь.
— Мы… прогрессируем, — говорит. — Я поменяла мелодию на маму. Сейчас там тихий “дзынь”, а не наш общий рингтон. Сначала Ника всё равно пугалась, но уже меньше. Я стала выходить на балкон говорить. Она в комнате остаётся с мужем. Он, кстати, говорит, что я после некоторых разговоров прихожу не человеком, а ежом. Так что Ника не одна была в своём мнении.
Мы смеёмся.
— А ещё… — она на секунду стеснительно опускает глаза, — я пару раз не взяла трубку. Написала: “Не могу говорить, перезвоню позже”. Мама обиделась, конечно. Сказала, что я “совсем стала чужой”. Я поплакала. Ника легла рядом. Но в следующий раз мне было уже… капельку легче.
— А под кровать? — интересуюсь. — Забивается?
— Реже. Только если я сама в панике бегу брать телефон, — признаётся она. — Я замечаю: если я спокойно смотрю, кто звонит, дышу и не подпрыгиваю — она максимум уши поднимает и всё.
Пауза.
— Похоже, ей нужна спокойная хозяйка, а не идеальная дочь.
Ника в этот момент кладёт лапу ей на ногу. Как подпись.
Я часто думаю: мы страшно любим вешать ярлыки.
“Тревожная собака”,
“сложный кот”,
“нервный попугай”.
Гораздо реже мы решаемся честно посмотреть, чего именно они боятся вместе с нами.
Иногда — громких шумов. Иногда — одиночества. Иногда — конкретного человека в нашей жизни, про которого мы сами боимся вслух сказать: “Я его боюсь”.
В этом смысле история с Никой не про маму. И даже не про телефон.
Она про то, что однажды женщина в сорок пять лет впервые увидела со стороны собственную реакцию на звонок: как у неё сжимаются плечи, как дрожат руки, как собака бежит под кровать… и задала себе вопрос:
“А почему я до сих пор не прячусь?”
Собаки, конечно, не психологи. Но они честные свидетели.
Они забиваются под кровать там, где мы годами забиваем на себя.
И если вы вдруг видите, что ваш пёс панически реагирует на один-единственный номер —
возможно, это не собаку пора “чинить”.
Возможно, это момент, когда вы сами должны взять трубку от своей жизни и хоть раз сказать:
“Мне сейчас так нельзя. Мне страшно. И я больше не хочу прятаться под кроватью — даже если пока умеет только собака”.