Стоя под снегом без дома, без денег, с ребенком внутри, я прошептала три слова, которые стали моим проклятием и спасением одновременно, а когда увидела его, то поняла.
- Осторожно. Горячая.
Лариса несла под нос, балансируя между столиками кафе «Ракушка». Три стакана апельсинового сока, два кофе, тарелка жареных креветок. Жара стояла такая, что асфальт плавился, а воздух дрожал маревом над раскаленной набережной. 38 градусов к полудню. Июль 1995-го бил все рекорды. 19 лет, три недели в Анапе, 200 рублей в день, огромные деньги по молдавским меркам. Дома, в Кишиневе за такие деньги можно месяц прожить. Здесь, на одну смену официантки в прибрежном кафе. Лариса считала каждую копейку. Три месяца сезона, 18 тысяч рублей. Хватит на год учебы в педучилище, и еще останется маме на лекарства.
Она лавировала между столиками, ловко, быстро, стараясь не задеть отдыхающих. Купальники, шляпы, крем от загара, детский визг. Запах моря, жареной рыбы, кокосового масла. Она пахла счастьем. Чужим счастьем, в котором ей не было места. Она здесь работала, а не отдыхала. И вдруг... Толчок. Кто-то резко отодвинул стул. Лариса споткнулась, поднос качнулся, и апельсиновый сок полетел вниз, окатив загорелую спину парня в белой футболке. Время остановилось.
- Ой. Лариса замерла, прижав поднос к груди. - Простите. Простите, пожалуйста. Я сейчас. Я принесу полотенце.
Парень обернулся. Высокий. смуглый, темные вьющиеся волосы до плеч, серые глаза. 23-24 года. На лице не злость, а удивление.
- Да ладно! Он засмеялся, стягивая мокрую футболку. - Не страшно. Все равно купаться.
Лариса стояла, не в силах отвести взгляд. Он был красивым, некурортной красотой приезжих москвичей в золотых цепях, а какой-то естественный, светлый. Улыбка открытая, без фальши. Плечи широкие, но не качка, спортсмен, пловец.
- Я! Я оплачу химчистку, — выдавила она. Сколько стоит?
- Забудь! Он махнул рукой, отжимая футболку. Это старье! Мне не жалко! Их глаза встретились. Серые и карие. Секунда, две, три. Что-то щелкнуло в воздухе, незримое, необъяснимое. - Как тебя зовут? — спросил он.
- Лариса.
- Максим? — протянул руку. - Очень приятно познакомиться. Даже если через апельсиновый сок.
Она пожала ему руку, ладонь теплая, крепкая, с мозолями.
- Не руки бездельника. Ты здесь отдыхаешь? — спросила Лариса, собирая осколки стакана.
- Работаю. Спасателем на центральном пляже. Кивнул в сторону моря. Студент мединститута, пятый курс. Подрабатываю на лето.
- А я. Официантка. Из Молдовы. Тоже на сезон.
Он присел на корточки, помогая собирать стекло.
- Осторожно, порежешься, сказала она.
- Я будущий хирург. Привычный. Они засмеялись одновременно.
Управляющий кафе Геннадий Петрович крикнул из-за стойки.
- Ковалёва! Столы не сами себя обслуживают. Лариса вскочила, схватила под нос.
- Мне пора.
- Подожди. Максим поймал её за руку. Ты работаешь до скольких?
- До одиннадцати.
- Можно тебя подождать? Погуляем?
Сердце ёкнуло так сильно, что в ушах зазвенело. Лариса посмотрела на него. Серьезный, не подкатывает по пошлому, не раздевает взглядом. Смотрит в глаза. Ждет ответа.
- Можно, прошептала она и побежала к стойке, чувствуя, как горят щеки.
Вечер был теплым, бархатным. Набережная светилась гирляндами, играла музыка, смеялись влюбленные парочки. Максим ждал у входа в кафе, переоделся, теперь в чистой синей футболке и выцветших джинсах. Волосы еще влажные после душа.
- Устала? — спросил он, когда Лариса вышла.
- Нет. Она солгала. Ноги гудели после десятичасовой смены, спина ныла, но признаваться не хотелось. Они шли по набережной медленно, не касаясь друг друга. Море справа плескалось тихо, волны шуршали по гальке. Пахло солью, водорослями, южной ночью.
- Расскажи о себе. Попросил Максим. Лариса пожала плечами.
- Рассказывать особо нечего. Родилась в Кишиневе. Отец работает на заводе. Вернее, работал. Сейчас пьет. Завод закрылся в 92-м, денег нет, он спился. Мама болеет, сердце. Я окончила школу в прошлом году, хотела в педучилище, но денег не было. Вот приехала сюда заработать. Она замолчала, кусая губу. Скучная история.
- Не скучная. Максим остановился, повернулся к ней. Сильная. Ты одна тянешь семью. Это не каждый может.
- А что мне остается? Лариса попыталась улыбнуться, но вышла криво. Мама не может работать. Отец. Отец потерян. Я единственная, кто может что-то изменить. Максим смотрел на нее долго, серьезно. Потом сказал тихо.
- Ты удивительная. Лариса отвернулась, глядя на море.
- А ты? Расскажи про себя. Он вздохнул.
- Я из Краснодара. Мать – директор школы. Отец был врачом, хирургом. Умер три года назад, инфаркт прямо на операционном столе. Я пошел по его стопам. Хочу быть таким же, как он. Спасать людей. Голос дрожал едва заметно. Мать одна теперь. Я стараюсь помогать, но стипендия — копейки. Вот подрабатываю летом.
- Мы похожи, сказала Лариса тихо. Оба тянем семью.
- Да. Максим взял ее руку, просто так, без спроса, но как-то естественно, будто имел право. Но знаешь что? Я рад, что мы встретились. Очень рад. Лариса сжала его пальцы в ответе. Молча. Потому что слова застряли в горле, а сердце билось так громко, что, казалось, весь город слышит.
Июль перетек в август незаметно, как вода сквозь пальцы. Два месяца превратились в одну долгую счастливую песню. Максим приходил в кафе каждый день, заказывал кофе, сидел за дальним столиком, ждал, когда у Ларисы появится минутка. Они перебрасывались парой слов, взглядами, улыбками. А вечером после одиннадцати он ждал ее у входа. И они шли. Просто шли по набережной, разговаривали до рассвета, сидели на пирсе, смотрели на звезды. Он читал ей стихи Есенина наизусть. Не жалею, не зову, не плачу. Она слушала, закрыв глаза, чувствуя, как слова проникают в самое сердце, ранит и лечит одновременно.
- Откуда ты знаешь так много стихов? – спрашивала она.
- Отец любил поэзию. Говорил, врач без души, мясник. Нужно чувствовать, а не только резать. Лариса прижималась к его плечу. Море шумело. Ветер трепал волосы. Счастье было таким простым, таким настоящим, что страшно становилось, вдруг закончится. Первый поцелуй случился в конце июля. Они сидели на старом деревянном пирсе, ноги свесив над водой. Луна висела огромная, желтая, отражалась в море серебряной дорожкой. Максим повернулся к ней, коснулся рукой щеки.
- Я никогда никого так не любил, — сказал он. Ты мое все, Лариса. Она не успела ответить. Он поцеловал ее, нежно, осторожно, будто боялся сломать. Губы мягкие, теплые, соленые от морского ветра. Лариса обняла его за шею, и мир перестал существовать. Остались только они двое, море и звезды.
- Я боюсь, — прошептала она, когда поцелуй закончился. Мы из разных миров. Ты — студент мединститута, будущий врач. Я — дочь пьяницы и больной матери. Когда лето закончится.
- Любовь не знает границ», — перебил он. Мне плевать, откуда ты. Главное, кто ты. А ты — самое лучшее, что случалось со мной. Я женюсь на тебе. После института. Лариса смотрела на него сквозь слезы.
- Правда?
- Правда. Клянусь. Он поцеловал ее руку. Подожди меня. Еще год, диплом, потом свадьба. Мы будем вместе. Всегда.
Она верила. Хотела верить. Нужно было верить. Ночь, когда все изменилось, была теплой и тихой. 20 августа. До конца сезона оставалось 10 дней. Максим снял маленькую комнату в частном секторе, 12 квадратных метров, кровать, стол, окно с видом на виноградник. Хозяйка Тамара Ивановна сдавала комнаты студентам за копейки. Лариса пришла к нему после смены. Первый раз переступила порог чужого жилья, где был мужчина. Сердце билось так сильно, что в горле пульсировало. Максим встретил ее на пороге, обнял.
- Боишься?
- Да.
- Я тоже. Он не врал. Руки дрожали, когда расстегивал пуговицы ее простенького ситцевого платья. Она стояла, закрыв глаза, чувствуя каждое прикосновение, горячее, осторожное, благоговейное. - Ты первая, прошептал он. У меня никого не было.
- У меня тоже. Они легли на узкую скрипучую кровать, и мир перестал существовать. Потом нежность, близость, слияние. Максим целовал ее слезы, шептал прости, а она обнимала его крепче, крепче, крепче. Лежали потом, не разнимая рук. Он гладил ее волосы, она слушала, как бьется его сердце.
- Ты теперь моя жена, — сказал Максим. Перед Богом. Перед морем. Перед самим собой. Моя.
- Твоя, — повторила Лариса. Навсегда.
Клялись вечной верностью под шум моря за окном, не зная, что судьба уже готовит удар. 25 августа. Вокзал Анапы. Перрон, забитый отъезжающими отдыхающими. Запах горячих пирожков, пыли, человеческого пота. Максиму нужно в Краснодар, послезавтра – начало учебного года. Лариса стояла рядом, держала его руку, не хотела отпускать. Две недели, и она тоже уедет. Доработает сезон, вернется домой. А потом? Потом ждать декабря.
- Я буду писать каждый день, – говорил Максим, прижимая ее к груди. Каждый божий день. Звонить. В общежитии есть телефон.
- Я тоже буду писать.
- Держи. Он сунул ей в руку листок бумаги. Адрес матери в Краснодаре. Телефон общежития. Если что, звони, пиши. Я всегда отвечу. Лариса спрятала листок в карман. - В декабре защита диплома, — продолжал Максим. Ты приедешь?
- Приеду. Она улыбалась сквозь слезы. Обязательно приеду. Поезд загудел. Максим схватил рюкзак, поцеловал ее напоследок, долго, отчаянно, будто прощался навсегда. Жди меня! Я люблю тебя!
- Я буду ждать! Всегда! Он запрыгнул в вагон. Поезд тронулся. Лариса бежала рядом, махала рукой, плакала. Максим высунулся из окна, кричал что-то, но слов не было слышно, за грохотом колес. Поезд скрылся за поворотом. Лариса стояла на перроне одна, прижав руку к груди. Внутри уже росла новая жизнь, но она еще не знала об этом. Знала одно, сердце разрывается пополам. Половина уехала в Краснодар. Половина осталась здесь, на перроне, под палящим южным солнцем, которая обжигала слезы на щеках.
- Я буду ждать, — прошептала она в пустоту. Обязательно дождусь. Море шумело где-то вдалеке. Чайки кричали. Август заканчивался. Лето, которое изменило все, уходило вместе с последним поездом. А впереди была только неизвестность.
Сентябрь встретил Ларису холодным дождем и тишиной. Она стояла у телефона автомата на почте в Кишиневе, сжимая в руке смятую трехрублевку. Вторая попытка за неделю. Первая закончилась ничем. Трубку взял какой-то сосед по комнате Максима, буркнул, Орлов. Уехал. Куда, не знаю, и бросил. Просто бросил трубку, даже не дослушав. Лариса набирала номер дрожащими пальцами. Гудки. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Никто не отвечал. Она положила трубку, прижалась лбом к холодной железной будке. Дождь барабанил по крыше, вода стекала по стенам. Внутри нарастала паника, глухая, липкая, душащая. Что-то не так. Что-то очень не так. Максим обещал писать каждый день. Прошло две недели. Ни одного письма. Она звонила в общежитие, недоступен. Писала на адрес, молчание. Будто он исчез. Растворился. Будто того лета вообще не было. Но было. Было. Она чувствовала это каждое утро, когда просыпалась с тошнотой, бежала в туалет, рвала желчью. Чувствовала, когда грудь наливалась тяжестью, соски болели от прикосновения ткани. Чувствовала, когда смотрела в зеркало и видела, лицо изменилось, округлилось, глаза потемнели. Задержка. Три недели.
5 октября Лариса пошла в районную больницу. Старое советское здание с облупленной краской и запахом хлорки. Акушер-гинеколог Валентина Степановна, пожилая женщина с усталым лицом и добрыми глазами, осмотрела ее молча, потом сказала.
- Беременна. Недель 6-7. Поздравляю. Лариса сидела на кушетке, натягивая колготки, и руки тряслись так сильно, что никак не могла попасть ногой в дырку.
- Вы уверены?
- Абсолютно. Валентина Степановна писала что-то в карте. - Отец ребенка в курсе?
- Нет.
- То есть?
- Я еще не сказала.
- Скажите. Мужчина должен знать. Врач посмотрела на нее поверх очков. - Расписаны?
- Нет.
- Тогда поторопитесь. Вздохнула. Одной тяжело будет.
Лариса вышла из больницы и шла по грязным осенним улицам Кишинева, не чувствуя ног. Беременна. Шесть недель. Максим? Их ночь. Их ребенок. Нужно ему сказать. Срочно. Но как, если он не отвечает на письма, не берет трубку? Тогда она приняла решение, поеду сама. В Краснодар. К нему. Скажу лично. Он обрадуется. Обязательно обрадуется. Мы поженимся раньше. Все будет хорошо. Она верила в это всей душой. Должна была верить. Иначе сойти с ума. Денег на билет до Краснодара едва хватило. Лариса отдала последние 8 тысяч. Все, что осталось от летнего заработка, после того, как отдала матери на лекарства и отцу на успокоиться, он требовал, угрожал, она сдалась.
Поезд Кишинев, Краснодар, шел 22 часа. Плацкарт, верхняя полка, рядом храпящая бабка с авоськой, из которой торчала курица. Лариса лежала, уткнувшись лицом в сумку, и шептала молитвы. Она не была религиозной, но сейчас молилась, кому угодно, лишь бы услышали. Господи, пусть все будет хорошо! Пусть он обрадуется! Пусть мы будем вместе! Приехала утром 7 ноября. Краснодар встретил холодным ветром и серым небом. Дождь моросил мелкий, въедливый. Лариса вышла с вокзала, держа в руке листок с адресом, улица Красная, дом 47. Нашла адрес через час. Двухэтажный кирпичный дом в центре города, ухоженный, с коваными воротами и цветами на клумбах. Богато, очень богато по сравнению с ее покосившейся хатой в Кишиневе.
Лариса остановилась у калитки, поправила намокшую куртку, пригладила волосы. Сердце билось где-то в горле. Руки ледяные. Нажала на звонок. Ждала. Минута. Две. Дверь открылась. На пороге стоял Максим. Он был такой же, темные волосы, серые глаза, широкие плечи. Только на лице не было радости. Был шок. Побледнел, отступил на шаг.
- Лариса? Голос хриплый, чужой. - Что ты здесь делаешь? Она шагнула вперед, протянула руки.
- Максим? Я так рада тебя видеть. Ты не отвечал на письма, я испугалась.
- Подожди. Он загородил с собой дверь. Ты? Ты не могла предупредить?
- Я пыталась дозвониться, но...
- Максим, кто там? Женский голос из глубины дома. Лариса замерла. Женский? Из-за спины Максима появилась девушка. Лет 22, блондинка, красивая, в домашнем халате. Смотрела на Ларису с любопытством. - Это кто? Спросила она. Максим молчал. Просто стоял, смотрел на Ларису, и в глазах была паника. Лариса шагнула назад. Сердце провалилось куда-то в ледяную пропасть.
- Максим? Кто она?
- Ольга, — ответил он тихо. Моя. Моя невеста.
- Невеста. Слово упало, как камень. Тяжелое, холодное, убийственное. Лариса покачнулась. Ноги подкосились, но она удержалась, вцепившись в калитку. - Невеста? Голос сорвался на шепот. Но ты. Ты говорил. Ты обещал. Максим посмотрел на Ольгу, потом на Ларису.
- Слушай, это... Это было летом. Курортный роман. Я не думал.
- Курортный роман? Лариса не узнавала свой голос. Ты клялся. Ты сказал, что любишь меня. Что женишься? Ольга шагнула вперед, обняла Максима за талию. Собственнически. Демонстративно.
- Максим со мной три года, — сказала она холодно. Мы учимся на одном курсе. Мы вместе. Всегда были вместе. Лариса смотрела на Максима. Ждала, что он скажет, нет, это неправда. Что оттолкнет эту блондинку, обнимет ее, Ларису, скажет прости, я все объясню. Но он молчал.
- Максим? Лариса шагнула вперед, протянула руку. Я беременна. Тишина. Ольга ахнула. Максим побледнел еще сильнее, схватился за косяк двери.
- Что?
- Я беременна от тебя. Шесть недель. Это твой ребенок. Он смотрел на нее, и в глазах был ужас. Ни радость. Ни облегчение. Ужас.
- Это невозможно. Пробормотал он. Мы же. Один раз.
- Хватает одного раза, — сказала Лариса, и голос задрожал. Максим — это наш ребенок. Наш. Ольга развернулась, ушла в дом. Хлопнула дверью. Максим стоял на пороге, растерянный, сломленный.
- Лариса, я. Я не могу. У меня свадьба через месяц. Ольга тоже беременна. Мир остановился.
- Что?
- Она беременна. Мы поженимся в декабре. Мать уже все организовала. Лариса отступила. Один шаг. Второй. Дождь лил сильнее, мокрые волосы прилипли к лицу, вода стекала за воротник.
- Ты? Ты ее любишь? Максим опустил глаза.
- Я. Мне жаль, Лариса. Мне очень жаль. Но я не могу бросить ее. Мы вместе три года. Она из хорошей семьи. Мать одобряет.
- А я? Голос Ларисы сорвался на крик. А как же я? Ты говорил, что любишь меня? Что я — твое все?
- Это было. Он запнулся. Это было летом. Мы оба увлеклись. Но теперь... Теперь все по-другому. Лариса смотрела на него, на этого чужого человека, которым не осталось ничего от того Максима, который читал ей Есенина под звездами, клялся в вечной любви, плакал от счастья, обнимая ее после первой ночи.
- Я тебя ненавижу, — прошептала она. Дверь за Максимом отворилась. Вышла женщина лет пятидесяти, высокая, строгая, в дорогом костюме. Директор школы. Мать!
- Кто это? — спросила она.
- Никто, мама, сказал Максим быстро. Ошиблась адресом. Елена Федоровна окинула Ларису взглядом, оценивающим, холодным. Увидела мокрую дешевую куртку, стоптанные ботинки, заплаканное лицо.
- Молодая женщина, сказала она ледяным тоном, вам здесь не рады. Уходите!
- Я беременна от вашего сына! крикнула Лариса. У него будет ребенок. Вы слышите? Елена Федоровна шагнула вперед, достала из кармана кошелек, отсчитала пять тысячерублевых купюр.
- Вот. На аборт. И чтобы я больше вас не видела. Швырнула деньги к ногам Ларисы. Купюры упали в лужу, намокли. Не смейте больше приходить сюда. Не смейте звонить. Не смейте писать. Мой сын женится на приличной девушке из хорошей семьи. А вы? - презрительный взгляд. Вы никто. Развернулась, вошла в дом. Максим стоял на пороге. Смотрел на Ларису. Молчал.
- Скажи что-нибудь. Закричала Лариса. Хоть что-нибудь. Он открыл рот. Закрыл. Опустил голову. И закрыл дверь. Щелк. Тихо. Окончательно. Навсегда.
Лариса стояла под дождем. Не двигалась. Не плакала. Просто стояла, глядя на закрытую дверь. Деньги лежали в луже у ног. Она не подняла их. Сколько простояла, не знала. Может, пять минут. Может, час. Холод проникал сквозь одежду, кости ломила, зубы стучали. Но она не чувствовала ничего. Только пустоту. Потом развернулась и пошла. Медленно. Одна нога. Вторая. Мимо красивых домов, мимо витрин, мимо людей с зонтами. Никто не смотрел на нее. Она была невидимкой. Призраком. Никем. На вокзале села на лавку в зале ожидания. Достала из сумки последние деньги. 300 рублей. На обратный билет не хватало. Просидела всю ночь. Утром подошла к кассе, попросила. До Кишинева. Самая дешевая. Общий вагон. 280. Купила билет. Осталось 20 рублей. В поезде ехала трое суток. Общий вагон — это ад. Пьяные, орущие дети, вонь, холод.
Лариса сидела у окна, прижав ноги к груди, смотрела на проносящиеся мимо поля, леса, деревни. Плакала беззвучно. Так, чтобы никто не видел. Рука лежала на животе. Там внутри росла новая жизнь. Маленькая. Беззащитная. Ненужная. Прости меня, малыш, — думала Лариса. Прости, что у тебя не будет отца. Прости, что я не смогла. Не смогла защитить тебя. Домой вернулась 10 ноября. Кишинев встретил снегом. Первый снег зимы, мокрый, грязный, тающий под ногами. Мать открыла дверь, увидела дочь, бледную, исхудавшую, с мертвыми глазами.
- Господи! Лариса! Где ты была?
- В Краснодаре.
- Зачем? Лариса прошла в комнату, рухнула на кровать. Ноги подкосились, руки тряслись. Три дня без сна, без еды. Внутри росла новая жизнь. А душа умерла в тот момент, когда дверь захлопнулась.
- Мама! Я беременна! Анна Васильевна, мать, замерла в дверях. Побледнела. Схватилась за сердце.
- Что ты сказала?
- Беременна! От того студента! Максима! Ездила к нему. Он... Голос сорвался. Он женится на другой. У нее тоже ребенок. Выгнал меня. Его мать швырнула деньги. На аборт! Я не взяла! Мать опустилась на стул. Молчала долго. Лицо серое, губы дрожат. Потом тихо, почти шепотом.
- Позор! Господи, какой позор! Что теперь? Что скажут люди? Соседи? Лариса смотрела в потолок. Слезы текли по вискам, стекали на подушку.
- Не люди! Не соседи. Я. Что будет со мной? С ребенком? Из соседней комнаты вышел отец, пьяный, шатающийся, красный.
- Что тут происходит?
- Лариса беременна, — сказала мать ровным, мертвым голосом. Отец уставился на дочь. Глаза налились кровью. Секунда тишины. Потом.
- Что? Заорал он. Шлюха! Я тебе говорил. Не езди в эту Анапу. А ты? Схватил со стола бутылку, замахнулся. Мать бросилась между ними.
- Петр! Не смей!
- Вон из моего дома! — ревел отец, расталкивая жену. Вон, позорище! Чтоб духу твоего не было! Ясно?
Лариса встала. Медленно. Ноги ватные, в голове пусто. Взяла сумку, легкую, почти пустую. Все, что имела.
- Хорошо. Уйду. Мать заплакала, протянула руки.
- Лариса, доченька, не уходи. Куда ты пойдешь? Прости его, он пьян, не понимает.
- Понимает мама. Лариса посмотрела на отца, красного, пьяного, орущего. Посмотрела на мать, плачущую, слабую, беспомощную. Он все понимает. Ему просто все равно. Надела куртку. Вышла на улицу. Дверь за спиной хлопнула. Снег падал. Холодный. Мокрый. Липкий. Лариса шла, не зная куда. Руку положила на живот, там внутри билось крохотное сердечко. Шесть недель. Зернышко. Будущий человек.
- Мы с тобой, малыш, — прошептала она, дрожа от холода и слез. Одни. Совсем одни. Но мы справимся. Как-нибудь справимся. Обещаю. Не верила своим словам. Но говорила. Потому что нужно было. Потому что сдаваться, значит умереть. Дошла до общежития на окраине Кишинева. Третий этаж, комната. Наташа, единственная подруга, которая не отвернулась. Постучала. Наташа открыла, Увидела, бледную, в снегу, с пустыми глазами, и сразу поняла все.
- Заходи, — сказала тихо. Быстро! Замерзнешь! Втащила в комнату, усадила на кровать, укутала одеялом. Заварила чай. Лариса пила, зубы стучали о край кружки.
- Выгнал? — спросила Наташа. Отец?
- Да.
- А тот? Студент? Лариса кивнула. не могла говорить. Ком в горле душил. Наташа обняла подругу, прижала к себе. - Живи у меня. Сколько нужно? Я с тобой. Ты не одна. Лариса легла на пол в углу комнаты, места на кровати не было. Накрылась чужим одеялом. Положила руку на живот.
- Прости, малыш, — шептала в темноту. Прости, что у тебя такая мать. Нищая. Одинокая. Но я буду любить тебя. Всю жизнь. Ты — все, что у меня есть. За окном падал снег. Холодный. Равнодушный. Бесконечный. Любовь умерла в тот день, когда дверь захлопнулась перед ее лицом. Осталась только боль. И крохотная жизнь внутри, которая ни в чем не виновата.
Она осталась у Наташи. Роды начались на рассвете 15 мая 1996 года. Лариса проснулась от боли, острой, режущей, распирающей все изнутри. Схватилась за живот, попыталась встать с матраса на полу, ноги подкосились. Вода хлынула горячим потоком, промочив старое одеяло.
- Наташа! Позвала она сдавленно. Подруга вскочила с кровати, увидела и побледнела.
- Господи! Роды!
- Да! Лариса согнулась пополам от новой схватки. Скорая! Вызови скорую! Ждали сорок минут. Схватки накатывали волнами, все сильнее, чаще, безжалостнее. Лариса лежала на полу, кусала кулак, чтобы не кричать. Наташа держала ее за руку, гладила по голове, шептала.
- Держись, солнце! Скоро все закончится. Держись. Скорая приехала, когда схватки шли каждые три минуты. Фельдшер, мужик лет пятидесяти, с запахом перегара и равнодушным лицом, посмотрел на Ларису, буркнул. Рожать скоро. Везем в третий роддом. Роддом номер три на окраине Кишинева славился двумя вещами – бесплатностью и антисанитарией. Старое советское здание – облупленные стены, ржавые кровати. Но выбора не было. У Ларисы в кармане лежали последние 40 рублей. Ее привезли в родовую, тесная комната на троих, воняла хлоркой и кровью. Две женщины уже орали в схватках. Акушерка Зинаида Петровна, грузная тетка с усталым лицом, осмотрела, сказала.
- Еще часа три-четыре. Лежи, не дергайся.
Лариса легла на жесткую кушетку, уставилась в потолок. Боль накатывала, отпускала, снова накатывала. Рядом женщина кричала так, что стены дрожали. Другая рыдала, звала мужа. А Лариса молчала. Стискивала зубы, вцеплялась в простыню, терпела. Некого было звать. Некому держать руку. Она была одна. Совсем одна. Максим. Думала она сквозь боль, если бы ты знал. Если бы видел. Может, пожалел бы? Но тут же отгоняла мысль. Нет. Он не пожалеет. Он женат на Ольге. У него сын родился в марте. Он построил свою жизнь. Без нее. Дочь родилась в 16.45. Быстро, стремительно, последние потуги длились минут 10. Лариса кричала, рвала горло, думала, что разорвется пополам. Потом услышала плач. Тонкий, требовательный, возмущенный.
- Девочка! — объявила Зинаида Петровна, шлепая младенца по попе. Три двести, здоровая! Поздравляю! — положила ребенка Ларисе на грудь. Крохотная, красная, сморщенная, вся в белой смазке. Но живая. Кричит, машет кулачками, ищет тепло.
Лариса обняла дочь, прижала к себе и зарыдала. Так, что плечи ходили ходуном, слезы лились на детское личико. Рыдала от боли, от облегчения, от любви, от ужаса перед будущим.
- Как назовешь? — спросила акушерка, заполняя документы. Лариса посмотрела на дочь. Темные волосы, маленький носик и глаза серые. как у Максима.
- Варвара, прошептала она. Варенька. Моя доченька. Прижала губы к теплой макушке, вдохнула запах, молоко, новая жизнь, чудо. - Прости меня, Варенька. Прости, что у тебя нет отца. Прости, что я не смогла. Но я буду любить тебя. Всю жизнь. Ты – все, что у меня есть. Варя захныкала, носом в грудь. Лариса расстегнула рубашку, приложила к груди. Дочь присосалась жадно, сопела, причмокивала. И в этот момент Лариса поняла, она выживет. Ради этого крошечного комочка выживет. Найдет работу, снимет комнату, поднимет дочь на ноги. Как угодно. Но выживет. Слабость, страх, отчаяние, все отступило. Осталась только цель. Варя. Дочь. Будущее.
Выписали на третий день. Наташа встретила у роддома с букетом полевых ромашек, сорвала на пустыре и детскими вещами собрала по соседкам, кто распашонку, кто пеленку.
- Красавица твоя, — сказала подруга, глядя на спящую Варю. Вылитый отец.
- Знаю. Лариса поправила одеяльце. Но она моя. Только моя. Вернулись в общежитие. Лариса устроила дочь в угол на матрасе, обложила подушками. Варя спала, посапывала носиком.
- Такая маленькая, беззащитная.
- Тебе нужна работа, сказала Наташа. Деньги нужны. На памперсы, смесь, одежду.
- Знаю. Лариса смотрела на дочь. Но кто возьмет на работу 19-летнюю мать-одиночку без образования?
- Найдем что-нибудь. Наташа сжала ее плечо. Не сдавайся.
Через неделю Лариса устроилась уборщицей в школу номер 12. Зарплата 150 рублей в месяц. Смешные деньги. Но лучше, чем ничего. Вставала в 5 утра, кормила варю, оставляла с Наташей, Подруга работала вечерами продавцом, днем была дома. Шла в школу, мыла полы, туалеты, коридоры. Руки обветривались от хлорки, спина ломила, колени болели. Но она терпела. Работала до двух дня, бежала домой, кормить дочь. Вечером устраивалась на вторую работу, мыла подъезды в многоэтажках. Ночные смены с 11 до 3. Еще 200 рублей в месяц. Спала 4 часа, с 3 ночи до 7 утра. Наташа качала головой.
- Ты убьешь себя так.
- Не убью. Лариса кормила Варю грудью, смотрела на дочку, глаза закрыты, губки сопят. Я должна. Ради нее. Варе исполнился год, в мае 97-го. Лариса испекла маленький пирог из остатков муки и сахара. Свечки не было, — воткнула спичку. Варя хлопала в ладоши, смеялась, пыталась схватить огонек.
- Загадай желание, доченька, — шептала Лариса, обнимая дочь. Варя не понимала слов. Просто смеялась, звонко, чисто, радостно. Лариса смотрела на нее и думала, ты растешь без отца. Без игрушек. Без нормальной одежды. Но ты счастлива. Потому что я люблю тебя. А любовь — это главное. Варя начала ходить в 11 месяцев. Первые шаги сделала от Наташи к Ларисе, шесть неуверенных шажков, потом упала на попу, засмеялась. Лариса подхватила ее на руки, закружила, зацеловала.
- Умница моя! Умница! Ты у меня такая сильная! В полтора года Варя уже болтала без умолку.
- Мама, Ната, Наташа, ням-ням, бух, когда падала! Худенькая, бледная, но веселая. Носила донашиванные вещи от соседских детей, играла с самодельными куклами из тряпок. Но не жаловалась. Не знала, что бывает по-другому.
1998 год начался с катастрофы. Варя заболела в феврале. Сначала насморк, потом кашель, потом температура, 39 и 5. Лариса вызвала врача. Участковый педиатр, Клавдия Ивановна послушала, нахмурилась.
- Воспаление легких. Срочно антибиотики. Вот рецепт. Лариса побежала в аптеку. Антибиотик стоил 200 рублей. У нее в кармане было 50. Вернулась домой, посадила варю на колени. Дочь кашляла, хрипела, горела.
- Наташа, — сказала Лариса тихо, — у тебя есть деньги?
- 100 рублей. Подруга достала из кошелька мятую купюру. Держи. Не хватало 50. Лариса взяла старую куртку, пошла в ломбард. Отдала куртку за 30 рублей. Не хватало 20. Тогда она пошла к матери. Анна Васильевна открыла дверь, увидела дочь, побледнела.
- Лариса?
- Мама. Лариса протянула руки, дай 20 рублей. Варя больна. Нужны лекарства. Мать стояла на пороге. Молчала. Из комнаты вышел отец, пьяный, как всегда.
- Это кто? Прорычал он.
- Лариса, — тихо ответила мать.
- А гулящая вернулась. Он толкнул жену в сторону, схватил Ларису за плечо. - Вали отсюда! У меня нет дочери. Оттолкнул так, что она упала на ступеньки. Захлопнул дверь. Мать выглянула в окно, бросила двадцатку. Лариса подняла, ушла молча. Варя выздоровела через две недели. Антибиотики помогли. Лариса сидела у кровати, держала теплую ручку дочери, плакала от облегчения.
- Больше не болей, моя хорошая. Прошу тебя. Больше не болей. Но Варя болела часто. Атиты, бронхиты, ангины. Организм слабый, недоедала, переохлаждалась. Лариса лечила, как могла, травами, растираниями, молитвами. Денег на врачей не было. В 2000 году Варе исполнилось 4. Пора было в детский сад. Лариса отвела ее в государственный садик номер 8, бесплатный, обшарпанный, но лучше, чем ничего. Воспитательница Людмила Васильевна, добрая пожилая женщина, посмотрела на Варю, погладила по голове.
- Худенькая какая. Кормишь хорошо?
- Как могу, — ответила Лариса.
- Понятно. Воспитательница вздохнула. Таких у нас много. Ничего, мы ее подкормим.
Варя ходила в садик. Лариса работала на трех работах, теперь уборщица в школе, 150 рублей, ночная уборщица подъездов, 200 рублей, Продавец на рынке по выходным – 300 рублей. Спала по 3-4 часа. Похудела до 48 килограммов, при росте – 165. Кожа на руках потрескалась от химии, волосы потускнели, под глазами легли черные круги. Наташа смотрела на нее с болью.
- Ты умрешь так?
- Не умру. Лариса считала деньги, копила на школьную форму для Вари. Варе скоро в школу. Нужна форма, ранец, тетради.
- Она еще маленькая. Через три года пойдет.
- Я должна быть готова. И копила. По 50 рублей в месяц откладывала. Прятала в банку из-под кофе. Сама ходила в одном платье, латаном-перелатаном. Варя донашивала чужие вещи. Но Лариса не сдавалась.
Март 2003-го. Варе шесть с половиной лет, через полгода в школу. Лариса мыла пол в коридоре школы номер 12. Полдень. Ведро с водой и тряпка, резиновые перчатки до локтей, колени на мокром линолеуме. Запах хлорки въедался в кожу так, что дома не выветривался. Варя морщила носик.
- Мама, от тебя пахнет больницей. Мимо прошла завуч Валентина Михайловна, грузная женщина в дорогом костюме, Золотые серьги, французские духи. Остановилась, посмотрела на пол.
- Ковалева сказала громко при других уборщицах, это что такое? Лариса подняла голову.
- Простите?
- Разводы на полу. Валентина Михайловна ткнула носком туфли. Ты что, тряпку не выжимаешь? Переделывай. Весь коридор. Лариса посмотрела на пол, идеально чистый, блестящий. Никаких разводов. Просто придирка.
- Я вымыла дважды.
- Не спорь. Отрезала завуч. И вообще, Ковалева, ты бы мылась почаще. От тебя. Морщись. Неприятно пахнет. Мы тут все-таки учебное заведение, а не ночлежка для бомжей. Тишина. Другие уборщицы замерли, отвели глаза. Никто не заступился. Лариса сидела на коленях посреди коридора, в мокрых перчатках, лицо горело от стыда. Хотелось встать, выпрямиться, сказать. Я работаю на четырёх работах. Сплю три часа. У меня нет времени на ваши французские духи. Но молчала. Стиснула зубы. Опустила голову.
- Да, Валентина Михайловна. Переделаю. Завуч прошла дальше, каблуки цокали по чистому полу. Лариса сидела еще минуту. Не двигалась. Дышала медленно, глубоко. Чтобы не заплакать. Нельзя плакать. Работа нужна. Деньги нужны. Варя, форма, ранец, книги. Встала. Вылила воду. Налила новую. Вымыла коридор в третий раз. Вечером пришла домой. Варя играла с куклой из тряпок, увидела мать, подбежала, обняла за ноги.
- Мамочка! Ты пришла! Лариса взяла дочь на руки, прижала крепко. Варя потерлась щекой о ее плечо, вдруг замерла. - Мам, ты плакала?
- Нет, доченька! Лариса улыбнулась через силу. Просто устала. Варя обняла ее за шею маленькими ручками.
- Когда я вырасту, — сказала серьезно, — буду много-много работать. И куплю тебе красивое платье. И духи. Чтобы ты не уставала.
Лариса зарыдала. Беззвучно, чтобы дочь не испугалась. Прижала Варю к груди, целовала макушку, шептала.
- Ты у меня уже все купила, солнышко. Ты есть, это главное.
Сентябрь 2003-го. Варе 7 лет. 1 сентября. Лариса одела дочь в новенькую форму, копила 3 года, купила на рынке, 1800 рублей, повязала белые банты, взяла за руку.
- Готова, доченька? Варя кивнула. Серьезная, худенькая, с огромными серыми глазами.
- Мама, а все дети с папами пойдут? Лариса присела на корточки, обняла дочь.
- Не все. У тебя папы нет. Но у тебя есть я. И я люблю тебя больше всех на свете.
- А почему папы нет?
- Он... Лариса сглотнула. Он не знал о тебе. Так получилось.
- А если узнает, придет? Лариса посмотрела на дочь, копия Максима. Те же серые глаза, тот же разрез губ, те же темные волосы.
- Не знаю, солнышко. Не знаю.
Школа номер 12, та самая, где Лариса убирала полы. Варю повели к первому классу. Дети Галдели, родители фотографировали. Лариса стояла в стороне, в старом выцветшем платье, с дешевым букетом гладиолусов, купила на последние деньги. Учительница Вера Николаевна, молодая, красивая, позвала детей. Варя обернулась, помахала маме. Лариса махала в ответ, улыбалась сквозь слезы. Моя девочка идет в школу, — думала она. Она учиться будет. Умной вырастет. Не такой, как я.
Варя училась хорошо. На одни пятерки. Лариса проверяла тетради по вечерам, хвалила. Умница моя. Ты у меня самая умная. Варя сияла от гордости, но в школе было тяжело. Другие дети приходили в новых кроссовках с модными рюкзаками, приносили шоколадки на перекус. Варя ходила в донашиваемых ботинках с самодельным рюкзаком, Наташа шила из старых джинсов, ела хлеб с маслом. Одноклассница Лена, дочка богатого бизнесмена, однажды сказала громко.
- Варька, а чего ты такая бедная? У тебя что, мама не работает? Варя покраснела, опустила голову.
- Работает. Три работы у нее.
- А папа?
- Нет папы. Лена фыркнула.
- Понятно. Без папы, значит, нищая. Варя пришла домой, спросила.
- Мама, а мы правда нищие? Лариса резала хлеб на ужин. Остановилась, посмотрела на дочь.
- Кто тебе сказал?
- Лена. Говорит, что у меня нет папы, и мы бедные. Лариса опустилась на колени перед дочерью, взяла за руки.
- Варенька, послушай меня. Мы не богатые. Это правда. У нас нет больших денег, красивой одежды, игрушек. Но мы не нищие. Потому что у нас есть любовь. Я работаю, три работы не потому, что мне нравится, а потому, что люблю тебя. Понимаешь? Варя кивнула, обняла маму за шею.
- Понимаю. Я тебя тоже люблю. Они сидели, обнявшись, на холодном полу комнаты в общежитии. Варя 7 лет, Ларисе 27. Молодая еще женщина, изможденная работой, нищетой, одиночеством. И маленькая девочка, которая уже знает цену каждой копейки, каждому куску хлеба.
2005 год. Варе 9 лет. Лариса взяла кредит. Первый раз в жизни. 10 тысяч рублей под 30% годовых. Безумие. Но нужен был компьютер для Вари, в школе задавали проекты, рефераты. Купила старенький, б.у. еле живой. Варя сияла.
- Мама! Спасибо! Это лучший подарок. Лариса улыбалась, но внутри сжималась от страха. Отдавать кредит 13 тысяч с процентами. По тысяче в месяц. Где взять? Устроилась на четвертую работу, мыла посуду в кафе по ночам. С одиннадцати вечера до четырех утра. Еще триста рублей в месяц. Спала два часа в сутки. Падала от усталости. Но платила кредит. Исправно. Каждый месяц. Варя видела. Молчала. Училась еще усерднее. Приносила пятерки, грамоты, благодарности. Лариса вешала их на стену, рядом с иконой. Гордилась.
Моя дочь будет лучше меня, — думала она, засыпая на рассвете. Она выучится. Найдет хорошую работу. Не будет мыть полы и унижаться. Это главное. Все остальное неважно. Девять лет пролетели, как один долгий кошмарный день. Нищета, работа до изнеможения, болезни, долги. Но Варя росла. Умная, красивая, добрая. В девять лет она уже помогала матери, убирала комнату, готовила простую еду, стирала вручную.
- Мама, отдохни, — говорила она. Я сама. Лариса смотрела на дочь и понимала, все не зря. Каждая бессонная ночь, каждый рубль, заработанный мытьем чужих полов, каждая слеза, все ради нее. Ради Вари и она выживет. Как бы тяжело ни было, выживет. Потому что у нее есть цель. Смысл. Любовь. Ее дочь. Варвара. Девочка с серыми глазами отца, который не знал о ее существовании.
Анапа встретила их запахом моря и детскими воспоминаниями. Лариса стояла на перроне вокзала, сжимая в руке два билета, туда и обратно, плацкарт, неделя в самой дешевой комнате частного сектора. 15 тысяч рублей. Год экономила на эту поездку. Год откладывала по тысяче полторы, отказывая себе во всем. Но Варя нужно было море. Врачи сказали после бронхита, морской воздух, солнце, отдых.
- Мама, смотри! Море!
Варвара! 14 лет, прижалась к окну автобуса, глаза горели. Темные волосы да плеч, худенькая, бледная, но такая красивая. Серые глаза смотрели на мир с любопытством и какой-то взрослой грустью. Лариса обняла дочь за плечи, прижала к себе.
- Да, солнышко. Это то самое море.
- То, где ты была молодой?
- Да.
Голос дрогнул. Здесь я встретила твоего отца. Варя знала историю. Лариса не скрывала, рассказала все, когда дочери исполнилось 12. Про лето любви, про предательство, про дверь, захлопнувшуюся в лицо. Варя слушала молча, потом обняла мать и сказала, он дурак. Потерял самую лучшую маму на свете. С тех пор не спрашивала об отце. Но Лариса видела, иногда дочь смотрит в зеркало долго, трогает свое лицо, серые глаза, ищет в себе его черты. И находит.
Комната в частном секторе оказалась крохотной, 12 квадратов, две узкие кровати, окно с видом на виноградник. Хозяйка Зоя Федоровна, старушка лет 70, встретила приветливо.
- Проходите, милые. У меня чисто, тихо. Море в 15 минутах. Лариса расплатилась, пять тысяч за неделю разложила вещи. Варя уже рвалась на пляж.
- Мама, можно? Ну, пожалуйста.
- Иди, доченька. Только далеко не заплывай. Варя умчалась. Лариса осталась одна. Села на кровать, посмотрела в окно. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет она не была в Анапе. Не видела этого моря, этих улиц, этого неба. Здесь все началось. Здесь она была счастлива. Здесь умерла ее любовь.
Встала, оделась. Пошла на набережную. Кафе-ракушка все еще стояла на том же месте. Вывеска новая, столики другие, но место тоже. Лариса остановилась у входа, смотрела. Вспоминала. Вот здесь она пролила апельсиновый сок на Максима. Вот здесь он впервые улыбнулся ей. Вот здесь они договорились встретиться вечером. Прошло 15 лет. Целая жизнь. Вам столик? Официантка лет 20, улыбчивая, подошла с меню.
- Нет, спасибо. Я просто. Вспоминаю.
Пошла дальше по набережной. Солнце клонилось к закату, море играло золотыми бликами, чайки кричали над волнами. Все как тогда. Только она другая. 34 года, лицо изможденное, Руки в трещинах от работы, седые пряди в волосах. Старуха. Хотя должна быть в расцвете. Села на лавочку у моря. Закрыла глаза. Слушала шум волн. Максим? Где ты сейчас? Что с тобой? Счастлив ли? Любишь ли свою Ольгу? Знаешь ли, что у тебя дочь? Что она такая же умная, как ты? Что у нее твои глаза? Твоя улыбка?
- Извините. Мужской голос. Лариса открыла глаза, обернулась. И окаменела.
Максим стоял в двух шагах. 38 лет, виски тронуты сединой, морщины у глаз, но тот же. Те же серые глаза, те же черты лица. Только усталость в них. Глубокая, выжигающая. Рядом с ним мальчик лет 12, копия отца. Сын. Время остановилось. Они смотрели друг на друга молча. Секунда. Две. Пять. Десять. Потом Максим побледнел, отступил на шаг.
- Лариса? Голос сорвался на шепот. Боже мой! Лариса!
Она встала. Ноги подкашивались, но держалась.
- Здравствуй, Максим! Он смотрел на нее, на исхудавшее лицо, на седые пряди, на потрескавшиеся руки. Смотрел и не узнавал. Где та девятнадцатилетняя девочка с сияющими глазами? Где та Лариса, которая смеялась под звездами?
- Ты. Он запнулся. Ты здесь отдыхаешь?
- Да. С дочерью.
Слово дочерью прозвучало, как выстрел. Максим замер. Сын дернул его за руку.
- Пап, пойдем уже?
- Подожди, Леша. Максим не сводил глаз с Ларисы. Дочь? тебя. Дочь?
- Да. Лариса подняла подбородок. Варвара. Четырнадцать лет. Максим посчитал в уме. Побледнел еще сильнее.
- Четырнадцать? Значит, 1996? 15 мая. Тишина. Море шумело. Чайки кричали. Мальчик смотрел на отца непонимающе. Она. Максим сглотнул. Она моя? Лариса усмехнулась горько.
- А как ты думаешь? Ты же помнишь ту ночь? 20 августа, 95-го. Или забыл? Максим опустился на лавочку. Закрыл лицо руками.
- Господи! Четырнадцать лет! У меня дочь четырнадцать лет! И я не знал!
- Ты знал, сказала Лариса жестко. Я приезжала к тебе. В ноябре 95-го. Сказала, что беременна. А ты закрыл дверь.
- Я не знал, что ты родила. Максим вскочил. Мать сказала, что ты взяла деньги и сделала аборт.
- Я не взяла ни копейки. Крикнула Лариса, и голос сорвался. Твоя мать швырнула мне деньги в лужу. Я не подняла их. Уехала обратно в Кишинев. Родила дочь. Одна. Растила ее одна. 14 лет. Слезы душили, но она не дала им пролиться. Стиснула зубы, сжала кулаки. Максим смотрел на нее, и в глазах была боль. Острая, режущая.
- Лариса. Я не знал. Клянусь, я не знал.
- Неважно. Она отвернулась. Прошло 15 лет. Ты построил свою жизнь. У тебя жена. Сын. Все хорошо.
- Нет. Максим покачал головой. Не все. Я развелся с Ольгой два года назад. Лариса обернулась.
- Развелся?
- Да. Он опустился на лавочку снова. Мы не любили друг друга. Никогда. Поженились, потому что она была беременна. Мать настояла. Прожили в браке 13 лет. Мучились оба. Развелись. Лёша живёт со мной. Мальчик молча стоял рядом, слушал.
- Почему ты не искал меня? Спросила Лариса тихо. Максим поднял на неё глаза.
- Искал. Два года после того, как ты приезжала, писал письма на старый адрес в Кишинёве. Все возвращались. Ездил туда в девяносто восьмом. Спрашивал соседей. Сказали, что ты уехала, куда, не знают. Я думал. Думал, ты вышла замуж. Родила от другого. Забыла меня.
- Я не забыла. Лариса смотрела на море. Просто переехала. Пришлось.
- Где она? Спросил Максим. Наша дочь?
- На пляже. Купается.
- Можно. Можно мне ее увидеть? Лариса посмотрела на него долго. Потом кивнула.
- Пойдем. Пляж был заполнен отдыхающими. Дети визжали, плескались в воде. Лариса остановилась у кромки воды, оглядела пляж. Увидела Варю, худенькую девочку, в простом синем купальнике, темные волосы, мокрые, лицо смеется. - Вон она, указала Лариса. Максим посмотрел. И застыл. Варвара вышла из воды, отжимая волосы, обернулась, и их глаза встретились. Серые. Девочка остановилась. Смотрела на незнакомого мужчину, который смотрел на нее так, будто увидел призрак. Максим шагнул вперед. Ноги подкашивались.
- Господи! – прошептал он. Она! Она копия меня! Варя подошла к матери, взяла ее за руку.
- Мам, кто это? Лариса посмотрела на Максима. Потом на дочь.
- Варенька. Это твой отец. Тишина. Варя смотрела на Максима. Изучала лицо, серые глаза, нос, губы. Узнавала себя.
- Отец? — переспросила она тихо. Максим опустился на колени прямо на песок. Протянул руки.
- Варвара. Доченька. Прости меня. Голос сорвался. Прости, что не было меня рядом. Что не знал? Прости. Варя стояла, не двигаясь. Смотрела на плачущего мужчину. Потом повернулась к матери.
- Это тот, который закрыл перед тобой дверь? Лариса кивнула. Варя посмотрела на Максима. В серых глазах не было злости. Только холод.
- Я вас простила в 14 лет, сказала она спокойно. Потому что мама сказала, прощение освобождает. Вы не были плохим человеком. Вы были слабым. Максим рыдал, уткнувшись лицом в ладони.
- Доченька. Варенька. Можно мне тебя обнять? Варя отступила на шаг.
- Нет. Голос твердый. Вы для меня чужой человек. У меня нет отца. Есть только мама. Она одна растила меня. Работала на четырех работах. Не спала ночами. Отдавала мне последнее. А вы? Вы жили своей жизнью. Женились. Растили другого ребенка. Вы сделали выбор 15 лет назад. Живите с ним. Развернулась, взяла мать за руку. Пойдем, мам. Мне холодно.
Лариса обняла дочь за плечи, повела прочь. Максим остался на коленях на песке, смотрел им вслед. Лёша подошёл, положил руку на плечо отца.
- Пап, пойдём? Максим встал. Смотрел на уходящие фигуры, женщину и девочку, держащихся за руки. Его дочь. Которую он потерял. Навсегда.
Вечером Максим нашёл Ларису на набережной. Она сидела на той же лавочке, смотрела на закат.
- Можно присесть? — спросил он. Лариса пожала плечами. Он сел рядом. Молчали долго. Море шумело тихо, солнце уходило за горизонт. - Прости меня, — сказал Максим наконец. За все. За то, что струсил. За то, что закрыл дверь. За то, что не искал настойчивее. За 14 потерянных лет. Лариса молчала. Мать умерла два года назад, — продолжал он. Перед смертью призналась. Сказала, что ты писала письма. Что скрывала от меня. Я. Я не могу себе этого простить.
- А я простила, — сказала Лариса тихо. Давно, потому что ненависть съедает изнутри. Я выбрала жизнь. Варю. Любовь. А ты остался в прошлом. Максим посмотрел на нее.
- Я любил тебя всю жизнь. Все эти годы. Ни одного дня не забывал. Ольга знала. Поэтому мы и развелись. Она сказала, ты любишь призрак. Ту девочку из Анапы. А меня нет.
- Что ты хочешь услышать. Лариса повернулась к нему. Что я тоже любила тебя. Да, любила. 19 лет, первая любовь. Я думала, умру, когда ты закрыл дверь. Но не умерла. Родила дочь. Растила ее. Работала до изнеможения. И выжила. Без тебя. Понимаешь? Я научилась жить без тебя.
- Можем ли мы? Он запнулся.
- Можем начать сначала? Лариса рассмеялась. Горько, устало. - Начать сначала? Максим, посмотри на меня. Мне 34. Я выгляжу на 50. Руки в мозолях. Седые волосы. Я устала. Я прожила жизнь за эти 15 лет. А ты хочешь начать сначала?
- Я хочу быть рядом. С тобой. С Варей.
- Варя не хочет. Ты слышал ее. Ты для нее никто.
- Но я ее отец.
- Биологически. Лариса встала. Но отец — это тот, кто рядом. Кто встает ночью к больному ребенку. Кто зарабатывает на еду, одежду, лекарства. Кто обнимает, целует, любит. А ты? Ты просто мужчина, от которого она родилась. Не больше. Максим опустил голову.
- Что мне делать?
- Жить дальше. Лариса положила руку на его плечо. У тебя есть сын. Люби его. Будь ему хорошим отцом. А нас? Отпусти. Мы справились без тебя. Справимся и дальше. Развернулась, пошла прочь.
- Лариса! Крикнул он. Она остановилась, не оборачиваясь. Я приеду в Кишинев. Буду помогать. Деньгами. Чем смогу. Варя, моя дочь. Я хочу участвовать в ее жизни.
- Нам не нужны твои деньги, сказала Лариса твердо. Нам нужна была любовь. Пятнадцать лет назад. Сейчас поздно. Ушла, не оглядываясь. Максим остался один на опустевшей набережной. Солнце село. Стемнело. Море шумело глухо, безжалостно. Он сидел и понимал, потерял. Навсегда. Потерял любовь всей жизни. Потерял дочь, которую не знал. Потерял себя. 15 лет назад он закрыл дверь. Сегодня дверь закрыли перед ним. И ключа не было. Никогда не будет.
Осень 2015-го пришла с дождями и переменами. Лариса стояла за стойкой администратора в гостинице «Кодру», трехзвездочной, в центре Кишинева, с видом на парк. Работала здесь третий месяц. Зарплата – 300 долларов. Хорошие деньги по молдавским меркам. Можно было, наконец, перестать мыть полы по ночам. Спать по 8 часов. Купить Варя новые вещи, недонашиваемые. 39 лет. Седина закрашена дешевой краской в каштановый, морщины вокруг глаз прикрыты тональным кремом, руки все еще шершавые от работы с хлоркой. Зеркало показывало женщину старше своих лет, уставшую, изможденную, но держащуюся. Всегда держащуюся. Варе 19. Первый курс филологического факультета Молдавского государственного университета. Умная, красивая, целеустремленная. Мечтала стать переводчиком, работать в посольстве, зарабатывать нормальные деньги.
Лариса смотрела на дочь и понимала, все не зря. Каждая бессонная ночь, каждый рубль, заработанный унижением, все ради того, чтобы Варя выросла сильной. Но учеба стоила денег. 100 долларов в месяц за общежитие, 50 на еду, книги, проезд. 200 долларов уходила на дочь. Ларисе оставалось сто. На себя, на комнату, на жизнь. Она не жаловалась. Просто жила. День за днем. Механически.
Борис Громов появился в октябре. Высокий, широкоплечий, седые волосы, коротко острижены, дорогой костюм, золотые часы. 45 лет, лицо усталое, но добрые глаза. Приехал из Москвы, по делам, снял номер люкс на неделю. Лариса оформляла документы, когда он заговорил.
- Вы здесь давно работаете?
- Три месяца.
- А до этого? Она подняла глаза, удивлённо. Гости обычно не разговаривали с администраторами.
- До этого? Разное. Улыбнулась дежурно. Что-то ещё нужно, господин Громов?
- Борис, — поправил он. Просто Борис. И да, нужно. Подскажите хороший ресторан. Один не люблю ужинать. Лариса назвала два-три места. Борис слушал, кивал. Потом сказал.
- А вы не составите компанию? После смены. - она замерла. Долго смотрела на него, ищет ли он интрижку. Легкого сек са? Курортного романа? Но в глазах была только усталость. Одиночество. Как у нее?
- Я не. Начала она.
- Я не предлагаю ничего такого, перебил Борис мягко. Просто ужин. Разговор. Я вдовец. Жена умерла три года назад. С тех пор один. Надоело сидеть в номерах по вечерам. Лариса колебалась. Потом кивнула.
- Хорошо. Смена кончается в девять. Ресторан-таверна на улице Штефан Челмария. Камерный, тихий, свечи на столах. Борис заказал вино, мясо, салаты. Лариса ела медленно, непривычно, давно не была в ресторанах.
- Расскажите о себе, — попросил Борис. И она рассказала. Не все, но многое. Про дочь. Про годы нищеты. Про работу на четырех местах. Про то, что Варя учится, мечтает о будущем. Борис слушал молча. Потом сказал. - Вы удивительная женщина. Лариса усмехнулась.
- Удивительно уставшая.
- Удивительно сильная, поправил он. Я знаю цену силе. Моя жена умирала от рака два года. Я видел, как она боролась. Не сдавалась до конца. Вы такая же. Боец.
- Не было выбора.
- Выбор был. Можно было сломаться. Вы не сломались. Они сидели до полуночи. Говорили о жизни, о боли, о том, что потеряли. Борис рассказал, бизнесмен, торговля стройматериалами, офисы в Москве и Кишиневе. Жена умерла в 42. Детей не было, не могла. - Я один, — сказал он. Деньги есть. Квартира есть. Бизнес идет. Но зачем все это, если не с кем разделить? Лариса слушала и понимала, он не врет. Не играет. Просто одинокий человек, ищущий тепла. - Я завтра уезжаю, — сказал Борис на прощание. Но вернусь через месяц. Можно вас снова пригласить?
- Можно, — ответила Лариса.
И он вернулся. В декабре. Каждый месяц приезжал в Кишинев по делам, снимал номер, звал ее на ужин. Лариса поняла, он влюблен. Видела по взгляду, по тому, как выбирал слова, как заботился. Дарил цветы, недорогие, скромные букеты. Водил в кафе. Слушал рассказы о Варе. А она? Она ничего не чувствовала. Ни бабочек в животе, ни трепета. Только покой. С ним было спокойно. Тепло. Безопасно. Предложение прозвучало в марте 2016-го. Они сидели в парке Штефан-Челмаре, на лавочке. Весна только начиналась, деревья распускались, воздух пах свежестью.
- Лариса, — сказал Борис, взяв ее за руку, — выходи за меня замуж. Она замерла.
- Что?
- Выходи за меня. Переезжай в Москву. Я удочерю Варю. Оплачу ее учебу. Дам вам все, что нужно. Квартира, деньги, спокойствие. Лариса молчала. Смотрела на него. Добрый, честный человек. Предлагает руку и сердце. Без игр, без обмана.
- Борис, я не люблю тебя. Он кивнул.
- Я знаю.
- Тогда зачем?
- Потому что я люблю тебя. Он сжал ее руку сильнее. Мне достаточно. Я не прошу любви. Прошу быть рядом. Просто быть.
- Это несправедливо к тебе.
- Несправедливо было бы оставаться одному до конца дней. Борис посмотрел в глаза. Лариса, ты устала. Я вижу. Ты работаешь 20 лет на износ. Дай мне позаботиться о тебе.
Лариса закрыла глаза. Думала долго. Варя училась, но денег не хватало. Общежитие ужасное, еды мало, книги дорогие. Если выйдет замуж за Бориса, дочь будет жить нормально. Учиться спокойно. Не голодать.
- Я подумаю, — сказала она. Через неделю ответила да. Свадьба была тихой. ЗАГС в Кишиневе. В мае 2016. Лариса в простом белом платье, Борис в костюме. Свидетели, Наташа, подруга, которая приютила 20 лет назад, и Варя. Варя смотрела на мать с болью.
- Мама, ты уверена?
- Да, доченька.
- Ты его не любишь.
- Знаю. Но он хороший человек. Он даст нам жизнь. Спокойную жизнь. Тебе учебу. Мне отдых.
Варя обняла мать.
- Ты слишком много жертвуешь ради меня.
- Ты моя жизнь. Все остальное неважно.
Борис не обманул. Сразу после свадьбы оформил документы на усыновление Вари. Девушке было 20, она согласилась ради матери. Снял квартиру в Москве, трехкомнатную, в центре, с видом на реку. Перевел Варю в МГУ, филологический факультет, платное отделение. Оплатил все. Лариса переехала в июле. Москва встретила жарой и чужими улицами. Огромный город, миллионы людей, бешеный ритм. Лариса ходила по квартире, просторной, светлой, с дорогой мебелью, и не узнавала себя. 20 лет она жила в комнатах по 12 квадратов. А теперь 80 метров. Для нее и Вари.
Борис был деликатен. Не требовал близости. Сказал, привыкни. Освойся. Когда будешь готова, скажешь. Но Лариса понимала, нужно отдать долг. Он спас ее. Дал дочери будущее. Она обязана. Легла с ним через месяц после переезда. Без любви. Просто исполняя супружеский долг. Борис чувствовал, был нежен, осторожен, не требовал страсти.
- Спасибо, — шептал он после. Спасибо, что рядом. Лариса лежала и смотрела в потолок. Чувствовала пустоту. Благодарность — да. Уважение — да. Но любовь? Нет. Никогда.
Март 2017. Год жизни в Москве. Борис заболел. Обычная простуда, но температура поднялась до 39, ломила тело. Он лежал в постели, бледный, слабый. Лариса взяла выходной, впервые за 20 лет. Варила куриный бульон, меняла влажные компрессы на лоб, поила горячим чаем с малиной.
- Зачем ты возишься? хрипел Борис. Вызвала бы врача, он укол поставил, и все.
- Тише! Лариса поправила одеяло, села рядом на край кровати. Бульон будет готов через час. Поспи пока. Он посмотрел на нее долго. Лариса в домашнем халате, волосы собраны в хвост, на лице усталость. Но руки нежные, заботливые, меняют компресс, поправляют подушку.
- Лариса, — сказал он тихо, — я понимаю, что ты не любишь меня. Никогда не любила. Но ты... заботишься. Ухаживаешь. Готовишь. И это. Голос дрогнул. Это дороже любви. Знаешь почему? Она молчала, слушала. Потому что любовь – чувство. А забота выбор. Борис взял ее руку. Ты каждый день выбираешь быть рядом. Не потому что сердце колотится. А потому что решила. И это сильнее. Честнее. Лариса посмотрела на их сплетенные пальцы. Ее шершавые, с мозолями от работы. Его теплые, крепкие, надежные.
- Борис, — сказала она медленно, подбирая слова, я благодарна тебе. Глубоко. Ты спас меня. Дал Варе будущее. Дал мне покой. Это. Сжала его руку сильнее. Это тоже чувство. Может, не любовь, как в книгах. Но настоящая. Светлая. Он улыбнулся слабо.
- Мне достаточно. Правда. Лариса наклонилась, поцеловала его в лоб, просто по-матерински.
- Спи. Поправишься, сварю твой любимый борщ. Борис закрыл глаза. Через минуту дышал ровно, уснул. Лариса сидела рядом, держала его руку. Смотрела в окно, Москва за стеклом, огни, суета, чужой город, ставший домом. И думала, это не любовь, которую я чувствовала к Максиму. Та была огнем, сжигала, ослепляла, убивала. А это? Вода. Тихая. Спокойная. Дает жизнь, не требуя ничего взамен. Может, в 42 года она наконец поняла, любовь бывает разной. И благодарность, верность, забота – тоже любовь. Просто другая. Взрослая.
Годы шли спокойно. Варя училась, расцветала, новые вещи, путешествия, стажировки. Лариса вела дом, готовила, ждала мужа с работы. Жизнь размеренная, тихая. Без потрясений. Борис был добр. Не пил, не изменял, не кричал. Приносил цветы, целовал в щеку, спрашивал о дне. Идеальный муж. Кроме одного, она его не любила. И он знал. Видел. Молчал. Иногда Лариса ловила его взгляд, печальный, смиренный. Понимала, он надеялся. Что со временем она полюбит. Привыкнет. Но время шло, а сердце оставалось холодным.
В 2020-м Варя окончила университет. Красный диплом. Устроилась переводчиком в посольство Франции. Зарплата – 2000 евро. Вышла замуж за французского дипломата, Жульена, 32 лет, доброго, влюбленного. Лариса стояла на свадьбе дочери и плакала. От счастья. От облегчения. Варя устроила жизнь. Нашла любовь. не повторила ее ошибок.
- Мама, — шептала Варя, обнимая, спасибо. За все. Я бы не справилась без тебя.
- Ты справилась бы, — отвечала Лариса. Ты сильная. Моя девочка.
Осень 2023-го принесла катастрофу. Борис пришел с работы бледный, держался за живот. Лариса бросилась.
- Что случилось? Ничего. Просто болит немного. Вызвала скорую. Его увезли. Обследование. Диагноз – рак поджелудочной железы. Четвертая стадия. Метастазы в печень, легкие. Врач сказал – полгода. Максимум. Борису было 52 года. Лариса сидела у его кровати в больнице. Он лежал, подключенный к капельнице, желтый от желтухи, исхудавший.
- Прости, — прошептал он. Не успел подольше побыть с тобой.
- Тише. Она гладила его руку. Не говори так. Лариса, я знал, что ты не любишь. Но мне хватило. Семь лет рядом с тобой, счастье.
- Спасибо. Она плакала беззвучно. Не от любви. От жалости, от боли за этого доброго человека, который отдал ей все, не требуя ничего.
Борис умер 23 декабря 2023 года. В хосписе. Лариса держала его за руку до конца. Последние часы он был в сознании, слабый, желтый от болезни, но ясный.
- Лариса, прошептал он, сжимая ее пальцы, спасибо тебе. За семь лет. За заботу. За то, что была рядом. Тише. Она гладила его руку.
- Не говори. Береги силы. Нет. Он покачал головой. Должен сказать. Я знал, что ты меня не любишь. Но ты каждый день выбирала быть рядом. Готовила мой любимый борщ. Меняла компрессы, когда болел. Слушала мои рассказы о работе. Голос дрогнул. Ты дала мне то, чего я не имел с первой женой. Семью. Дом. Покой. Слезы катились по его впалым щекам. Мне хватило семи лет с тобой. Хватило на всю жизнь. Ты заслужила счастье, слышишь? Найди его. Обещай.
- Обещаю, солгала она, целуя его руку. Он закрыл глаза. Дыхание стало реже. Еще вдох. Еще. Последний. Тишина. Лариса сидела рядом с телом еще час. Держала холодную руку. Плакала. Не от горя. От усталости. Ей было 48 лет. Половина жизни позади. Варя счастлива, устроена, любима. Цель достигнута. А она? Что дальше? Похоронили Бориса 30 декабря. Варя прилетела из Парижа с мужем. Обнимала мать, утешала.
- Мам, держись.
- Я держусь, доченька. Всегда держусь. Завещание Бориса было простым. Квартира – Ларисе, 10 миллионов рублей, на счете – Ларисе, бизнес партнером. Лариса смотрела на цифры в документах и не чувствовала ничего. 10 миллионов. Можно не работать до конца жизни. Путешествовать. Жить. Но зачем? Она вернулась в пустую квартиру. Села на диван. Смотрела в окно. Москва сверкала огнями, люди спешили встречать Новый год. А она была одна. 48 лет. Без любви. Без мужа. Дочь живет в Париже. Борис, — думала она, — ты просил найти счастье. Но я не знаю, как. Я забыла, что это такое. За окном грянули салюты. Новый, 2024 год, начинался. Лариса сидела в темноте. Одна. Держалась. Как всегда. Потому что это единственное, что умела. Держаться.
Июль 2024 обрушился на Анапу той же безжалостной жарой, что и 29 лет назад. Лариса стояла на перроне вокзала, вдыхая знакомый до боли воздух, морскую соль, разогретый асфальт, сладкую вату, детские визги. 29 лет. Почти треть века. Целая жизнь прожита с того дня, когда 19-летняя дурочка из Кишинева пролила апельсиновый сок на красивого студента и решила, что это судьба. Судьба. Какое смешное слово. 48 лет теперь. Смотрела на свое отражение в витрине вокзала, женщина в легком летнем платье, волосы профессионально окрашены в каштановый. Деньги Бориса позволили, наконец, не краситься дешевой хной из пакетика, лицо ухоженное, но уставшее. Морщины вокруг глаз, от слез или от смеха. Наверное, и то, и другое. Худая, жилистая, но держится прямо. спина не согнулась. Никогда не согнется.
- Мам! Варя коснулась ее руки. Ты уверена, что хочешь сюда? Здесь же!»Все напоминает. Лариса повернулась к дочери. Двадцать восемь лет, беременная, живот округлился под легким сарафаном, пятый месяц, мальчик. Жульен в Париже ждал, нервничал, звонил каждый вечер.
- Шерри, как ты? Как малыш? но Варя настояла, хочу съездить с мамой в Анапу. Одни. Последний раз, пока не родила.
- Именно поэтому, доченька, ответила Лариса, обнимая Варю за плечи. Чтобы закрыть круг. Попрощаться. Отпустить, наконец.
Варя прижалась к матери. Они стояли так, обнявшись, посреди вокзальной суеты, и Лариса думала, все было не зря. Каждая бессонная ночь. Каждая копейка. Каждая слеза. Вот она, моя дочь. Счастливая. Любимая. Свободная. Комнату сняли в том же частном секторе, улица Пионерская, дом 17. Зоя Федоровна давно умерла, хозяйничала внучка Светлана, 30 лет, такая же приветливая. Но виноградник тот же, лозы вьются по шпалерам, гроздья наливаются соком. Окно тоже, вид на море вдалеке. Кровати те же, узкие, скрипучие, с выцветшими покрывалами. Лариса села на кровать, провела рукой по ткани. Ощущение дежавю накрыло волной. Сидела также 14 лет назад с 14-летней Варей. Сидела 29 лет назад, 19-летняя, влюбленная, счастливая.
- Здесь пахнет прошлым, — сказала она вслух.
- Мам, может, уедем? Варя села рядом, взяла за руку. Если тебе тяжело.
- Нет. Лариса сжала дочкины пальцы. Мне нужно. Понимаешь? Нужно вернуться туда, где все началось. Чтобы, наконец, отпустить. Варя молчала. Знала материнскую боль. Не всю, конечно, но достаточно. Знала, что мать никогда не жаловалась, никогда не ныла, всегда держалась. но иногда, когда думала, что дочь не видит, садилась у окна и смотрела в никуда. Просто смотрела. И в глазах была такая пустота, что Варя хотела обнять, прижать, сказать, Мама, ты сделала достаточно. Отдохни. Но не говорила. Потому что мать не умела отдыхать. Умела только идти вперед.
Вечером, когда жара спала, море задышало прохладой, пошли на набережную. Варя шла медленно, живот тянул, поясницу ломила, ноги отекали. Лариса поддерживала под руку, замедляла шаг.
- Когда родишь, сразу прилечу», — говорила она. Буду помогать первый месяц. Жульен, конечно, золотой, но мужчины в пеленках не разбираются.
- Мам, — Варя остановилась, посмотрела на мать серьезно, — ты меня растила совсем одна. Без помощи. Как ты вообще справлялась? Лариса пожала плечами.
- А выбора не было, доченька. Когда нет выбора, справляешься. Находишь силы неизвестно откуда. Материнский инстинкт, наверное. Или упрямство.
- Упрямство Ковалевых, улыбнулась Варя. Бабушка моя такая же была. Помню, она говорила, мы, женщины из Молдовы, как виноградная лоза. Можем расти на камнях. Главное — солнце и вода.
- Твоя бабушка, — голос Ларисы дрогнул, — была святой. Пережила войну, голод, мать-одиночку дочь, пьяного мужа. И не сломалась. Я всю жизнь хотела быть такой, как она.
- Ты такая, мам. Варя обняла мать. Даже сильнее. Они шли дальше, держась за руки, набережная была залита золотым светом заката. Гирлянды еще не включили, музыка гремела из кафе, дети бегали с воздушными шарами. Туристы фотографировались у моря. И вдруг Лариса остановилась как вкопанная. Кафе «Ракушка» стояла на том же месте. Вывеска новая, яркая, неоновая, совсем не похожая на старую деревянную. Столики другие, пластиковые, разноцветные. Меню в кожаных папках. Цены космические. Но место тоже. Святое. Проклятое.
- Здесь я встретила твоего отца, сказала Лариса, глядя на вход. Вот здесь, у третьего столика от входа. Я несла поднос. Кто-то отодвинул стул. Я споткнулась. Апельсиновый сок полетел на его футболку. Белую. Я думала, меня уволят. А он засмеялся. Варя молчала, слушала. - Он был такой. Светлый, продолжала Лариса, и голос стал мягким, далеким. Некрасивый в классическом смысле. Но когда улыбался, мир становился ярче. Я влюбилась сразу. С первого взгляда. Глупая девчонка. Думала, это судьба. Думала, мы будем вместе всегда.
- Мам. Варя сжала ее руку.
- Я не жалею, — сказала Лариса твердо. Если бы не встретила его, не было бы тебя. А ты — лучшая, что случилось в моей жизни. Понимаешь? Даже через всю боль я благодарна. Потому что получила тебя. Варя заплакала. Обняла мать, уткнулась лицом в плечо.
- Я так тебя люблю, мама.
- И я тебя, солнышко! И я тебя!
Стояли так, обнявшись, пока солнце медленно садилось в море, окрашивая волны в багрянец и золото. Пошли дальше по набережной. К той лавочке. Где четырнадцать лет назад Максим упал на колени, умоляя о прощении. Где Варя сказала ему, У меня нет отца. Лавочка была занята. На ней сидел мужчина. Один. седой, сгорбленный, в простой серой рубашке. Смотрел на море неподвижно, как будто ждал кого-то. Лариса замерла за десять шагов. Сердце ёкнуло, больно, резко, как тогда, двадцать девять лет назад.
- Максим? Варя увидела, схватила мать за руку.
- Это он?
- Да, прошептала Лариса.
Он постарел страшно. 52 года, но выглядел на все 65. Седые волосы, глубокие морщины изрезали лицо, плечи сутулые. Трость стояла рядом, прислоненная к лавочке. Больной? Или просто сломленный жизнью? Максим обернулся, услышал голоса. Увидел их. Побледнел так, что Лариса испугалась, не хватило бы удара. Он встал медленно, тяжело опираясь на трость. Смотрел, не веря глазам.
- Лариса? Голос охрипший, надтреснутый. Боже мой! Лариса. Она шагнула вперед. Еще один! Еще! Остановилась в трех шагах.
- Здравствуй, Максим! Он смотрел на нее, ухоженную, спокойную, с прямой спиной и светлым лицом. Ничего не осталось от той изможденной 34-летней женщины, которую он видел 14 лет назад. Будто заново родилась. Потом перевел взгляд на Варю. Узнал. Глаза расширились, наполнились слезами.
- Варвара! Голос сорвался на шепот. Господи! Варенька! Ты беременна? Варя положила руку на живот защитным жестом.
- Да.
Максим схватился за лавочку, чтобы не упасть.
- У меня будет внук?
- У меня будет сын, — поправила Варя холодно, но без злости. Ваше участие в этом — биологическая случайность 29 лет назад. Максим закрыл глаза, покачнулся. Лариса инстинктивно шагнула вперед, подхватить, если упадет.
- Садись, — сказала она мягко. Тебе плохо. опустился на лавочку тяжело, как старик. Лариса села рядом. Варя осталась стоять, не доверяла еще, охраняла мать. Молчали долго. Море шумело привычно, равнодушно к человеческим драмам. Чайки кричали. Дети бегали рядом, смеялись. Жизнь продолжалась.
- Я приезжаю сюда каждое лето, — сказал Максим наконец, глядя на воду. 14 лет подряд. С той нашей встречи. Сижу здесь каждый вечер. Надеюсь. Надеюсь встретить вас. Сказать. Что-то. Не знаю что. Просто. Увидеть хотя бы издалека.
- Зачем? Спросила Лариса. Он повернулся к ней. Лицо изборождено морщинами, но глаза те же, серые, как у Вари. В них была боль. старая, незаживающая.
- Потому что вы — единственная настоящая, что было в моей жизни. Все остальное. Он махнул рукой. Декорации. Ложь. Компромиссы. А ты? Ты была любовью. Настоящей. Единственной. Лариса смотрела на него молча. - Леша, продолжал Максим, сын от Ольги. Мы не общаемся. Он живет в Питере. женат, двое детей. Звонит раз в год, на день рождения, пять минут. Здравствуй, отец. Как дела? Хорошо. До свидания. Все. Я для него чужой. Мать умерла давно. Перед смертью призналась. Голос задрожал. Призналась, что ты приезжала снова. В девяносто восьмом. Что она отправляла тебя прочь, что твои письма уничтожала. Все. Лариса кивнула.
- Знаю. Я писала пять лет. До 2002. Потом поняла, бесполезно.
- Прости меня. Максим повернулся к ней всем телом, схватил ее руки. Прости за все. За то, что закрыл дверь. За то, что не боролся. За то, что был слабым. За 29 лет, которые украл у нас, тебя, у Вари. Лариса смотрела на их сплетенные руки. Его, старческие, в пигментных пятнах, дрожащие. Ее, все еще шершавые от работы, но ухоженные, спокойные.
- Я простила тебя давно, Максим, сказала она тихо. В тот день, когда Варя родилась, посмотрела на нее, крохотную, беззащитную, и поняла, нет времени на ненависть. Нужны силы, чтобы выжить, чтобы вырастить. Ненависть съедает изнутри. Я не могла себе этого позволить. Максим рыдал, уткнувшись лицом в их руки.
- Я не заслуживаю. Я разрушил твою жизнь.
- Нет, — Лариса высвободила руки, подняла его подбородок, заставила смотреть в глаза. Ты не разрушил. Ты дал мне варю. Она — лучшее, что есть в моей жизни. Да, было тяжело. Да, я думала, что умру от боли и усталости. Но я выжила. Вырастила дочь. Умную. Сильную. Счастливую. Ты видишь ее? Указала на Варю. Она замужем за хорошим человеком. Работает переводчиком. Живет в Париже. Ждет ребенка. Она счастлива, понимаешь? Все через что я прошла, не зря.
Варя стояла, слушала, слезы текли по щекам. Максим смотрел на дочь.
- Варенька. Максим протянул к ней руки, но не вставал, не приближался. Доченька, можно мне? Можно быть дедушкой твоему сыну? Варя смотрела на него долго. Мать ждала, не давила, не подсказывала. Решение дочери. Наконец Варя медленно подошла, села с другой стороны от Максима.
- Четырнадцать лет назад, — сказала она тихо, — я сказала вам, вы были неплохим, вы были слабым. Это правда. Вы не монстр. Вы обычный человек. Испугались. Не справились с давлением. Выбрали легкий путь. Бывает. Люди ошибаются. Максим слушал не дыша. Но знаете, что самое страшное? Варя посмотрела на него. Не то, что вы меня бросили, а то, что бросили ее. Кивнула на Ларису. Мою мать, которая работала на четырех работах, которая спала по два часа в сутки, которая отдавала мне последний кусок хлеба, которая плакала в подушку, чтобы я не слышала. Вот это непростительно. Максим опустил голову. Но мама простила вас, — продолжала Варя. Потому что она святая. Намного лучше, чем я. И если она может простить, значит, я могу попытаться хотя бы. Подняла голову, посмотрела в серые глаза, зеркало своих собственных. Можете быть дедушкой. Но не по крови. По выбору. Если будете приезжать. Участвовать. Любить. Если исчезнете снова, все. Навсегда. Понятно?
- Понятно. Максим схватил ее руки. Клянусь. Я буду. Каждый месяц. Что угодно. Только дайте мне шанс. Один шанс. Варя кивнула.
- Один шанс. Не растрачивайте его. Максим зарыдал, навзрыд, как ребенок. Обнял Варю неловко, отчаянно. позволила напряженно но позволила. Лариса сидела глядя на них и слезы текли по щекам тихо беззвучно от облегчения от боли от радости от всего сразу круг замкнулся 29 лет назад здесь началась любовь 29 лет назад здесь она умерла сегодня здесь родилось прощение
Сентябрь 2024 года. Париж. Клиника Сент-Мари. Роды длились 9 часов. Варя рожала, кричала, проклинала всех мужчин мира, хватала Жульена за руку так, что он морщился от боли. Лариса сидела в коридоре, держала руки на коленях, молилась неизвестно кому, Богу, судьбе, умершей Наташа, Борису, матери. Только пусть все будет хорошо. Пусть Варя и ребенок будут живы и здоровы. Больше ничего не прошу. Максим сидел рядом. Прилетел из Краснодара, как обещал. Бледный, нервный, сжимал трость побелевшими пальцами.
- Это всегда так долго? — спросил он.
- Всегда по-разному, — ответила Лариса. Я Варю родила за семь часов. Быстро. Но каждый раз индивидуально. Максим кивнул, снова замолчал. Потом тихо.
- Прости, что не был рядом тогда. Когда ты рожала. Когда Варя была маленькой. Прости. Лариса взяла его руку, жала.
- Отпусти уже. Живи дальше. Мы простили. Прости себя теперь. Он кивнул, но глаза остались печальными.
В 23.05 вышла акушерка, улыбающаяся, в голубой маске.
- Мальчик. 3 килограмма 800. Мама и малыш в порядке. Жульен выбежал из родовой, растрепанный, счастливый, со слезами на глазах.
- Шерри, это мальчик! Наш сын! Лариса встала, ноги подкосились от облегчения. Максим подскочил, подхватил.
- Все хорошо! Все хорошо, Лариса! Они стояли, обнявшись, плакали, Два человека, которых связала судьба 30 лет назад, разорвала, снова свела. Через час пустили в палату. Варя лежала бледная, измученная, но счастливая. Волосы прилипли ко лбу, глаза закрыты. На руках сверток. Крохотный, розовый, с темным пушком на голове.
- Мам, — позвала Варя, тихо, - возьми внука. Лариса подошла дрожащими ногами. взяла ребенка. Теплый, мягкий, пахнущий молоком и новой жизнью. Совсем как Варя, 28 лет назад. Сердце жалось от любви, такой острой, что больно дышать. Развернула край одеяльца, посмотрела на личика, крохотный носик, пухлые щечки, закрытые глазки. И вдруг заметила, над верхней губой, маленькая темная точка. Родинка. Замерла. Провела пальцем по крошечной отметине.
- Варенька. Голос дрогнул. У него родинка. Над губой. Совсем как у.
- Как у отца, — закончила Варя, улыбаясь устала. Увидела, когда его впервые дали. Гены сильные. Лариса смотрела на внука, на родинку, крошечную, но такую значимую.
- Максим носил такую же. Варя. А теперь внук. Третье поколение. Преемственность. Круг жизни. Судьба, прошептала она. Знаки судьбы все равно находят нас. Как назовете? Спросила она, глядя на крохотное личико. Варя посмотрела на Жульена. Тот кивнул. Потом на Максима.
- Максим, сказала она. В честь дедушки. Максим замер у двери. Побледнел. Схватился за косяк.
- Варя, ты серьезно?
- Серьезно. Дочь протянула руку. Подойди. Познакомься с внуком. Максимом Жульеновичем Дюбуа. Максим подошел на нетвердых ногах. Лариса передала ему ребенка, осторожно, поддерживая головку. Максим взял внука, прижал к груди, посмотрел в крохотное личико и сломался окончательно. Рыдал, целовал макушку, шептал.
- Прости меня, малыш. Прости за все. Прости, что не был рядом с твоей мамой. Но буду рядом с тобой. Обещаю. Клянусь. Буду хорошим дедушкой. Самым лучшим. Лариса стояла рядом, смотрела. Максим с внуком. Варя с Жульеном. Новая жизнь. Новое поколение. И поняла, отпустила. Окончательно, навсегда. Тот Максим, 23-летний, светлый, читавший Есенина под звездами, умер 30 лет назад. Перед ней стоял другой человек. Сломленный, постаревший, искупающий вину. Он не был любовью ее жизни. Был уроком. Болью. Катализатором. Борис не был любовью. Был спасением. Добротой. Благодарностью. Любовь? Любовь была здесь. В этой палате. Варя. Внук Максим. Семья. Это и есть настоящая любовь. Вечная. Неразрушимая.
Апрель 2025 года. Анапа. Набережная. Та самая лавочка. Лариса сидела одна. 49 лет. Еще не старая. Жизнь впереди. Долгая, спокойная, наполненная смыслом. Деньги Бориса лежали на счете нетронутые, не тратила почти, не привыкла. Варя звала в Париж.
- Мам, переезжай! Будем рядом!
Максим приезжал каждый месяц к внуку, возился, играл, читал сказки, плакал от счастья. Все устроилось. Все счастливы. А она... Лариса смотрела на море, то же самое, что 30 лет назад. Волны шуршали по гальке. Чайки кричали. Солнце садилось, окрашивая небо в розовый и золотой. Что дальше? Думала она. 30 лет назад здесь была девочка. Влюбленная. Счастливая на два месяца. Потом — годы ада. Нищеты. Борьбы за выживание. Потом — Какой с Борисом? Без любви, но с благодарностью. А теперь? Теперь свобода. Тишина. Чистый лист. Может, пора научиться жить для себя? Путешествовать? Найти хобби? А может? Может найти любовь? Настоящую? В 49 еще не поздно, правда? Улыбнулась сама себе, покачала головой. Посмотрим. Жизнь полна сюрпризов. Встала с лавочки, пошла по набережной. Легко, свободно, с прямой спиной. Море шумело приветливо. Ветер трепал волосы. Закат пылал. Она шла без груза прошлого, без боли, без страха. Только с памятью. Светлой и спокойной. Море ждало ее 30 лет. Дождалось. Простила. И отпустила. Свободной.
Дорогие друзья, эта история учит нас, прощение освобождает, материнская любовь побеждает все, а благодарность – тоже форма любви. Тронула ли вас судьба Ларисы? Пролили ли слезу? Вопрос к вам, как бы вы поступили на месте Ларисы? Простили бы Максима после 29 лет страданий? Или на месте Варе дали бы отцу шанс стать дедушкой? Поделитесь своими мыслями в комментариях. Если история отозвалась в сердце, поставьте лайк, расскажите подругам. Подпишитесь на наш канал, впереди еще много историй о любви, жертве и женской силе.