На кухне стояла тишина, нарушаемая лишь тихим шипением масла на сковороду и мерным стуком капель воды из плохо закрытого крана. Света замерла, держа в руке тяжелый деревянный половник, рукоятка которого была теплой от долгого контакта с ладонью.
Пар от кастрюли, стоящей на передней конфорке, поднимался вверх, мягкими клубами обволакивая ее лицо, заставляя щёки гореть не столько от жара плиты, сколько от внутреннего напряжения, которое копилось в ней уже несколько часов. Она чувствовала, как влага оседает на ресницах, но не моргала, ожидая реакции человека, стоящего в дверном проеме.
Дмитрий стоял неподвижно, опираясь плечом о косяк. Его взгляд скользнул по накрытому столу, где аккуратно стояли приборы, лежали салфетки и дымилась тарелка с готовым блюдом. В его глазах не было ни благодарности, ни тепла. Только холодная оценка, словно он проверял качество выполненной работы на конвейере.
— Опять эта ерунда? — его голос прозвучал тихо, но в тишине кухни каждое слово упало như камень в воду, вызывая тяжелые круги напряжения.
Света почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она медленно опустила половник, но не выпустила его из рук, словно это был единственный якорь, удерживающий ее в реальности.
— Я же просил нормальную еду готовить, — продолжил Дмитрий, делая шаг внутрь кухни. Его туфли тихо стукнули по линолеуму. — Я приходил домой уставший. Я хочу есть что-то существенное, а не эту водянистую похлебку.
— Но ты же любишь рагу... — Света повернулась к нему полностью, половник всё ещё завис в воздухе, словно забытый дирижерской палочкой. — Ты сам говорил на прошлой неделе, что хочешь именно тушеное мясо с овощами. Я потратила час, чтобы подготовить овощи, нарезать мясо именно так, как тебе нравится...
Дмитрий усмехнулся, и эта усмешка была хуже крика. Она была полна превосходства.
— Я много чего раньше любил, Света. Вкусы меняются. Люди меняются. Неужели так сложно запомнить, что я живу здесь и сейчас, а не в прошлом году? Ты будто застыла во времени.
Света медленно, почти механически выключила плиту. Щелчок переключателя прозвучал как выстрел. Она положила половник на край кастрюли, металл звякнул о керамику, и сняла тяжелую посудину с конфорки, ставя ее на подставку. Тихая мелодия, которую она напевала себе под нос минуту назад, готовя ужин, оборвалась на полуноте, повиснув в воздухе незавершенным аккордом. В комнате стало вдруг очень тихо. Даже холодильник перестал гудеть.
— Что будешь есть? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим, плоским.
— Закажем. Опять. Пиццу или суши. Что-то нормальное, — он развернулся, не дожидаясь ответа, и ушёл в гостиную. Его шаги удалялись, становясь всё тише, пока не растворились в звуке включившегося телевизора.
Света осталась одна на кухне. Она смотрела на рагу — кусочки мяса, морковь, картофель плавали в густом, ароматном соусе, который она готовила по рецепту своей бабушки. Час готовки. Час надежды, что сегодня будет немного теплее, немного лучше. Дмитрий действительно раньше любил это блюдо, просил готовить чаще, хвалил ее кулинарные способности. Когда это изменилось? Когда похвала превратилась в критику, а благодарность в требование? Она не могла вспомнить точную дату. Это происходило постепенно, как ржавчина, разъедающая металл. Сначала мелочи, потом замечания, потом приказы.
Она взяла ложку, попробовала соус. Было вкусно. Солено, пряно, идеально. Но аппетита не было. Комок в горле не позволял проглотить ни кусочка. Она накрыла кастрюлю крышкой, заглушая аромат, который вдруг стал казаться ей удушливым.
Позже вечером, когда за окном окончательно стемнело и город укрылся одеялом из огней фонарей, Света стояла перед открытым шкафом в спальне. Дверцы шкафа были распахнуты настежь, revealing rows of clothes that seemed to mock her. На кровати лежали два платья, выбранные после долгих колебаний. Одно — ярко-синее с цветочным принтом, легкое, летящее, напоминающее о весне и свободе. Второе — серое, строгое, почти униформное, с закрытым воротом и длинными рукавами.
Завтра предстоял корпоратив в агентстве. Коллеги приглашали уже месяц, уговаривали прийти, обещали, что будет весело. Свете хотелось выглядеть красиво, почувствовать себя женщиной, а не функцией по обслуживанию мужа. Она провела рукой по ткани синего платья. Оно было мягким, приятным на ощупь.
— Это слишком яркое, — голос Дмитрия раздался со стороны кровати. Он лежал, откинувшись на подушки, не отрываясь от экрана телефона. Синий свет подсветил его лицо, сделав его жестче. — Выглядишь как попугай. Слишком вызывающе. Вон то серое надевай. Оно спокойнее.
Света обернулась.
— Но оно же скучное, Дим. Там же будут все в красивых нарядах. Я не хочу выглядеть как школьная учительница.
— Зато приличное, — отрезал он, наконец оторвав взгляд от телефона. Его глаза встретились с ее глазами, и в этом взгляде не было просьбы, только приказ. — Не хочу, чтобы коллеги думали, что у меня жена без вкуса. Или что она пытается кому-то понравиться лишним вниманием. Ты же понимаешь, о чем я.
Света почувствовала, как внутри что-то надломилось. Она взяла синее платье, аккуратно, словно оно было сделано из хрусталя, повесила обратно в шкаф, задвинула его в глубину, за другие вещи. Оставила серое лежать на кровати. Ткань была грубой, фасон мешковатый, скрывающий фигуру. Когда она примерила его перед зеркалом, оттуда на нее смотрела незнакомая женщина. Женщина в невзрачной одежде, с потухшим взглядом, с сутулыми плечами. Где была та девушка, которая пять лет назад смеялась на выпускном в этом же синем цвете? Она исчезла, растворилась в быту, в постоянном стремлении угодить, в страхе сделать неверный шаг.
— Ну вот, — сказал Дмитрий, снова утыкаясь в телефон. — Нормально. Иди спать, завтра рано вставать.
Света кивнула, хотя он этого не видел. Она выключила свет и легла на край кровати, стараясь не касаться мужа. В темноте слезы текли тихо, беззвучно, впитываясь в подушку.
За завтраком на следующий день царило напряжение. Света намазывала масло на хлеб, нож скреб по корке, звук казался оглушительным в тишине кухни. Она решила попытаться снова, нарушить этот замкнутый круг молчания и одобрения.
— Аня приглашала в театр на выходных, — начала она осторожно, наблюдая за реакцией мужа. — Там премьера, современная постановка. Она билеты достала, хорошие места, в партере. Я бы хотела сходить, давно не была в театре.
Дмитрий хмыкнул, не поднимая глаз от газеты, которую он читал в телефоне. Он никогда не покупал бумажные издания, но любил имитировать этот ритуал через экран.
— С этой пустоголовой? — он перевернул страницу на экране. — Анна вечно носит какую-то чушь в голове. Лучше дома посидим, кино посмотрим. Спокойно, без лишней суеты.
— Но я давно хотела... — голос Светы дрогнул. — Мне нужно куда-то выходить, мне нужно видеть людей, кроме коллег и тебя.
— Что ты там не видела? — Дмитрий наконец поднял глаза. В них мелькнуло раздражение. — Очередную чушь про любовь и страдания? Тебе это нужно? Ты и так слишком эмоциональная. Дома уютно, тепло. Зачем тебе тратить деньги и время на ерунду?
Света допила кофе молча. Горячая жидкость обожгла горло, но она почти не почувствовала вкуса. Она достала телефон под столом, пальцы дрожали. Написала Ане: "Не получится, заболела". Посмотрела на текст. Врать про болезнь было глупо, Анна могла позвонить. Удалила сообщение. Написала заново: "Не смогу, дела". Отправила. И сразу заблокировала уведомления от чата с подругой, чтобы не видеть вопросов, на которые у нее не было сил отвечать.
После работы, чувствуя острую потребность хоть в какой-то самостоятельности, Света зашла в книжный магазин возле офиса. Это было маленькое пространство, пахнущее бумагой и клеем, уютное и тихое. Она бродила между полок, проводя пальцами по корешкам книг, словно ища опору. Ее внимание привлек роман про художницу, которая ушла от мужа, оставила комфортную жизнь и открыла свою галерею в другом городе. На обложке была изображена женщина на фоне своих картин, с улыбкой и красками на руках. Она выглядела счастливой. Настоящей.
Света открыла книгу на случайной странице.
"Свобода не дается даром, — читала она. — Она требует мужества потерять то, к чему привык, ради того, кто ты есть на самом деле".
Зазвонил телефон. Мелодия вызова прозвучала как сирена воздушной тревоги. Света вздрогнула. На экране высветилось имя "Дима".
— Где ты? — голос мужа был резким, без приветствий. — Уже полчаса дома сижу. Жрать нечего.
— В магазине, — ответила Света, стараясь говорить ровно. — Хотела книгу купить. Всего на несколько минут зашла.
— Какую ещё книгу? — в голосе послышалось искреннее недоумение, смешанное с гневом. — У тебя их полка дома стоит, пыли собирают. Или готовить некогда стало? Книги важнее мужа?
Света посмотрела на роман в руках. Обложка казалась теперь не вдохновляющей, а обвинительной.
— Я быстро, десять минут... — начала она оправдываться, чувствуя, как внутри растет чувство вины, навязанное извне.
— Немедленно домой. Мне есть нечего. Я не буду ждать.
Она положила книгу на место, на ту же полку, откуда взяла. Будто оставляла часть себя там, среди чужих историй о счастье. Направилась к выходу. По дороге домой, в переполненном автобусе, она думала о художнице с обложки. Интересно, у неё тоже был муж, который не разрешал покупать книги? Или она была выдумкой, фантазией автора, недоступной для таких женщин, как Света?
На работе, в офисе рекламного агентства, царила привычная суета. Звонили телефоны, стучали клавиатуры, кто-то смеялся в переговорной. Света сидела за своим столом, перед монитором, где был открыт макет презентации для крупного клиента. Она работала здесь дизайнером уже три года. Когда-то она любила эту работу, любила создавать красоту из хаоса. Но последнее время даже цвета на экране казались ей тусклыми.
К её столу подошел Михаил, руководитель отдела проектов. Он был мужчиной лет сорока, добрым, всегда подбадривающим. В руках он держал распечатку.
— Света, отличная идея с инфографикой! — он положил листы на стол. — Клиент в восторге от презентации. Они сказали, что это именно то, что нужно для понимания их продукта. Молодец.
Света покраснела, почувствовав непривычный прилив тепла к лицу.
— Правда? — она подняла глаза, и в них мелькнула искра, которой не было уже давно. — Я думала, может, слишком ярко получилось... Может, стоит убрать некоторые элементы?
— Что ты! — Михаил улыбнулся искренне. — У тебя талант к дизайну. Такое чувство композиции редко встретишь. Ты видишь структуру там, где другие видят просто картинку. Продолжай в том же духе.
Весь день Света ходила окрылённая. Похвала казалась ей глотком свежего воздуха в душном помещении. Она ловила себя на том, что улыбается отражению в мониторе. Вечером, собираясь домой, она даже купила по дороге маленький цветок в горшке — фиалку. Хотела принести домой немного жизни.
Едва Дмитрий переступил порог квартиры, она радостно выбежала в прихожую, чтобы рассказать о новости. Она хотела разделить эту радость, хотела, чтобы он гордился ею.
— Дим, у меня好消息! Михаил сказал, что у меня талант к дизайну. Клиент презентацию одобрил! Они хотят работать дальше по моему макету!
Дмитрий усмехнулся, развязывая галстук. Он бросил пиджак на пуфик, даже не повесив его.
— Михаил? Тот лысый коротышка? — он прошел на кухню, открыл холодильник. — Он тебе просто подлизывается. Хочет, чтобы ты работала больше за те же деньги. Какой там талант — картинки клеить. Это любой школьник может.
Светины плечи опустились. Радость улетучилась, как воздух из проколотого шарика, оставив после себя лишь вялую оболочку.
— Но клиент... Клиент же профессионалы... — слабо возразила она.
— Клиент из вежливости, Света. Думаешь, они будут говорить правду в лицо? Тебе ещё расти и расти до настоящего дизайна. Не обольщайся. И цветок этот убери, пыль собирать будет.
Света кивнула, чувствуя, как внутри гаснет свет. Она пошла разогревать ужин, который готовила вчера. В отражении микроволновки видела своё лицо — растерянное, потухшее. Михаил действительно подлизывался? Или говорил правду? Почему Дмитрий всегда должен быть прав? Почему ее успех должен быть обязательно обесценен? Она поставила тарелку в печь, нажала кнопку. Гул прибора заглушил ее мысли, но не заглушил боль.
На следующий день Дмитрий сообщил за завтраком новость, которая должна была стать обычной, но стала точкой невозврата. Он пил кофе, листая ленту новостей, и вдруг произнес, не отрывая глаз от экрана:
— Мать завтра приедет. Из деревни. На пару дней. Приготовь что-нибудь посущественнее. Борщ, пироги. Чтобы было видно, что в доме хозяйка.
Света поперхнулась кофе, закашлялась.
— Но у меня завтра собеседование на повышение! — воскликнула она, забыв про осторожность. — Я готовилась месяц. Это позиция старшего дизайнера. Зарплата больше на сорок процентов.
Дмитрий медленно опустил телефон. Посмотрел на нее так, словно она сказала что-то неприличное.
— Отменяй. Семья важнее твоих амбиций. Мать не видела нас полгода.
— Но я так долго готовилась... — голос Светы дрогнул. — Полгода ждала эту возможность. Татьяна Викторовна лично рекомендовала меня. Если я сейчас откажусь, место отдадут другому.
— Готовилась? К чему? — Дмитрий встал, нависая над столом. — Ты и на нынешней работе еле справляешься. Дома бардак, ужин не вовремя. Какое повышение?
Света смотрела на него. На лице мужа не было ни тени сомнения. Для него всё было очевидно — мать важнее, собеседование можно отложить, работа не стоит внимания. Ее труд, ее стремления, ее мечты — всё это было вторично, незначительно, почти несуществующе.
— Дим, но это повышение... Зарплата больше, ответственность... Я смогу больше помогать дому... — она пыталась найти аргументы, которые могли бы до него достучаться.
— Ответственность у тебя здесь. Дома. Мать не должна думать, что её невестка — карьеристка, которая семью бросает ради каких-то картинок. Что скажут люди?
Света достала телефон. Руки тряслись так, что она едва могла попасть по экрану. Набрала номер начальницы. Гудки казались бесконечными.
— Татьяна Викторовна? Это Света. По поводу завтрашнего собеседования... — она сделала паузу, глядя в холодные глаза мужа. — Не смогу прийти. Да, понимаю, что в последний момент. Семейные обстоятельства. Да. Спасибо.
Положила трубку. Дмитрий одобрительно кивнул и вернулся к просмотру ленты в телефоне, словно вопрос был решен. Света смотрела на чёрный экран телефона. Полгода ждала. Готовилась, изучала материалы, репетировала ответы, покупала новую одежду. И вот так просто — одним звонком — всё перечеркнула. Карьера, которую она строила, рухнула за секунду.
— Молодец, — сказал Дмитрий, не поднимая головы. — Вот так и должна поступать нормальная жена. Приоритеты расставлять умеешь.
Света молча убрала со стола. Нормальная жена. Значит, до этого она была ненормальной? Потому что хотела работать лучше, зарабатывать больше, развиваться? Может, он прав. Может, она действительно слишком много о себе возомнила. Может, ее место действительно только на кухне, среди кастрюль и ожиданий. Эти мысли роились в голове, отравляя сознание, заставляя сомневаться в собственной адекватности.
На следующий день Света готовилась к приезду свекрови как к экзамену, от которого зависит жизнь. Убрала квартиру второй раз за утро, перемыла уже чистую посуду, протерла пыль на шкафах, куда никто не залезал годами. Руки дрожали от нервного напряжения. Дмитрий сказал, что мать оценит старания — может, действительно оценит? Может, тогда она станет частью семьи, а не прислугой?
Валентина Ивановна приехала с утра, с двумя тяжелыми сумками и недовольным лицом, словно она ехала не к сыну, а на каторгу. Света встретила её в прихожей, помогла раздеться, приняла пакеты.
— Здравствуй, Света, — сухо поприветствовала свекровь, оглядывая прихожую критическим взглядом. — Обувь где? Почему коврик грязный?
— Я только что помыла... — начала Света.
— Света, зачем столько подушек на диване? — свекровь прошла в гостиную, не снимая пальто, и обвела взглядом комнату. — Пылесборники же. И цветы эти твои... у Димы аллергия. Я же говорила.
— Но он никогда не жаловался... — растерялась Света. — Он даже не чихал ни разу.
— Димочка деликатный, не хочет расстраивать. А я мать, я вижу, как он чихает ночью. Ты не замечаешь, потому что спишь.
Света молча убрала подушки в шкаф. Фиалки, которые она купила вчера, с подоконника понесла на кухню — там хотя бы не на виду, в тени. Ей было жаль цветок, который только начал распускаться.
За обедом Валентина Ивановна пробовала суп, который Света варила три часа, морщилась, отставляла ложку.
— Жидковат. Мяса мало. Дмитрий, ты худеешь. Видно, что жена не кормит как следует. Экономит на продуктах или не умеет готовить?
Света сидела молча, крошила хлеб на тарелке, не в силах проглотить кусок. Аппетит пропал совсем. Дмитрий кивнул, соглашаясь:
— Говорил же ей. Не слушает.
— А работаешь ты где? — свекровь повернулась к Свете, вытирая губы салфеткой. Вопрос прозвучал как обвинение.
— В рекламном агентстве. Дизайнер, — тихо ответила Света.
— Дизайнер! — Валентина Ивановна хмыкнула, и звук этот был полон презрения. — Это сейчас все дизайнерами называются. Раньше такой профессии не было, и ничего, люди жили. Рисуют что-то на компьютерах. А дом у тебя в каком состоянии? Димочка, наверное, с работы приходит, а тут беспорядок? Жена должна встречать мужа уютом, а не вопросами о работе.
— Нет, я всегда убираю... — голос Светы звучал как оправдание ребенка.
— Убираешь или делаешь вид? Я вот пыль на телевизоре видела. И в ванной плитка не блестит. Между швами грязь. Это лицо хозяйки, Света. По дому видно, какая женщина внутри.
После ужина Валентина Ивановна ушла спать в гостиную, заявив, что в спальне молодоженов ей делать нечего. Дмитрий набросился на Свету на кухне, как только дверь за матерью закрылась.
— Молчала как пень! — шипел он, чтобы не будить мать. — Мать думает, что ты её не уважаешь. Она гости, она старший человек.
Света устало оперлась о раковину, чувствуя, как силы покидают ее. Вода в кране была холодной.
— Я просто... Я не знаю, что говорить. Она меня критикует за всё.
— Просто что? Просто эгоистка? — Дмитрий шагнул к ней, загоняя в угол между столом и холодильником. — Мать права — ты думаешь только о себе. О своей работе, о своих книжках. Семья для тебя на втором месте.
— Но я же весь день готовила, убиралась... Я отменила собеседование ради этого! — выкрикнула она, и голос ее сорвался.
— И что с того? Это твои обязанности, а не подвиг. За это не медали дают. Мать приехала один раз в полгода, а ты даже с ней нормально поговорить не можешь. Создала напряжение.
Света повернулась к нему. В глазах мужа не было ни тепла, ни понимания. Только раздражение и требование подчинения.
— Дим, я стараюсь... Я действительно стараюсь быть хорошей.
— Недостаточно стараешься. Если бы старалась, не было бы вопросов.
Света ушла в ванную. Закрылась на замок. Включила воду в кране на полную мощность, чтобы заглушить звук. Слёзы лились сами собой, горячие и соленые. Она смотрела на свое отражение в зеркале и не узнавала себя. Нормальная жена. Хорошая невестка. Почему ничего не получается? Что с ней не так? Почему она чувствует себя преступницей в собственном доме?
На работе Анна, коллега и единственная подруга, заметила её состояние сразу. Они сидели в столовой, пили кофе из пластиковых стаканчиков.
— Света, ты похудела. И бледная какая-то. Глаза ввалились. Что случилось?
— Просто устаю, — Света мешала ложкой кофе, не поднимая глаз. — Много работы.
— От чего? Ты же раньше такая жизнерадостная была. Помнишь, как мы смеялись над тем клиентом с розовыми фламинго? Ты тогда неделю не могла спокойно говорить о них без смеха. А сейчас...
Света попыталась улыбнуться, но получилась кривая гримаса, больше похожая на оскал.
— Всё нормально. Просто период такой.
Анна хмурилась, рассматривая подругу внимательным взглядом. Она знала Свету пять лет и видела, как та меняется.
— Нет, не нормально. Света, что происходит? Ты можешь мне сказать. Я же вижу, что ты как будто исчезаешь.
— Ничего особенного. Дома дела, свекровь приезжала... Устала от гостей.
— А с Димой как? Вы же так хорошо ладили раньше. На корпоративе прошлом году вы не отходили друг от друга.
Света отвернулась к окну. За стеклом шел дождь, размывая городские огни. Хорошо ладили. Когда это было? Год назад? Два? Память словно затуманилась, оставляя только смутные образы счастья, которое казалось реальным, но теперь выглядело декорацией.
— Мы ладим. Просто... период такой сложный. У всех бывает.
Дома вечером ситуация накалялась. Дмитрий сидел в гостиной с её телефоном в руках. Света замерла в дверях, чувствуя холод, пробежавший по спине.
— Кто такая Анна? — спросил он, не оборачиваясь. — Постоянно пишет какую-то ерунду про встречи. "Как дела", "Пойдем в кино".
— Это подруга с работы, — ответила Света, стараясь говорить спокойно, хотя сердце колотилось. — Мы вместе работаем.
— Какая ещё подруга? — Дмитрий наконец повернулся. В его голосе была сталь. — У тебя дел по дому невпроворот, а ты время на болтовню тратишь. Она тебя отвлекает. Влияет негативно.
Пальцы скользили по экрану. Дмитрий что-то удалял. Звук удаления контакта прозвучал как приговор.
— Лучше без отвлечений. Тебе не нужны такие друзья.
Света смотрела, как исчезает Анин номер из контактов. Потом ещё несколько — подруги со студенчества, коллеги, даже номер парикмахера, к которому она ходила годами. Список контактов таял на глазах, оставляя лишь несколько рабочих номеров и номер мужа.
— Зачем ты это сделал? Зачем удалил? — в голосе Светы звучал ужас. — Это мои друзья.
— Для твоей же пользы, — спокойно ответил Дмитрий, кладя телефон на стол. — Будешь больше времени семье уделять. Меньше думать о глупостях. Тебе же будет легче. Не нужно будет никому отчитываться.
На выходных они поехали на дачу к другу Серёге. Света сидела с женщинами за отдельным столом на веранде, молчала, ковыряя вилкой салат. Катя, жена Серёги, пыталась её разговорить, чувствуя неловкость от молчания гостьи.
— А ты чем увлекаешься, Света? Дима говорит, ты дома сидишь mostly. Хобби есть?
Света оживилась впервые за весь вечер. В глазах мелькнул огонек.
— Рисую иногда... акварелью. Пейзажи в основном. Люблю природу рисовать.
— Как интересно! — Катя искренне улыбнулась. — А где учились? В художественной?
— Сама. По книгам, в интернете смотрела уроки... Мне нравится передавать свет, тени...
— Дмитрий! — громко позвал Серёга с мужского стола, услышав разговор. — Твоя жена тут рассказывает про свои художества! Говорит, рисует!
Все повернулись. Мужчины оторвались от разговоров о машинах и футболе. Света покраснела, чувствуя себя как под прожектором.
— Рисует! — Дмитрий рассмеялся, и смех этот был грубым, насмешливым. — Каляки-маляки детские. Показать стыдно. В детском саду хвалили, и хватит.
Мужчины засмеялись, поддерживая хозяина дома. Женщины переглянулись неловко, опуская глаза. Света больше рот не открывала до самого отъезда. Она сидела, сжав руки под столом, чувствуя, как внутри умирает последняя частичка ее творчества. Ей запретили даже мечтать.
В понедельник Света вернулась из магазина с тяжелыми пакетами. Продукты были выбраны тщательно, по акции, чтобы сэкономить. Дмитрий сидел у телевизора, но встал, как только услышал звук ключей в замке. Вышел в прихожую, преграждая путь.
— Что тут опять накупила? — он взял пакет из ее рук, заглянул внутрь. — Я же велел вообще пока в магазин не ходить, у нас денег в обрез! Кредит платить надо.
— Всё только по акции... — начала объяснять Света. — Я смотрела цены...
— По акции? — Он начал выгребать продукты на тумбочку. — Это что? Сыр дорогой? Я сказал брать обычный, российский. А это импорт?
— Но этот вкуснее, и он тоже по скидке...
— Это что? — Он достал упаковку гигиенических средств. — Ежедневки? Они же дорогущие! Я сказал брать дешёвые, в большой упаковке. Зачем тебе отдельные пакетики?
— Но эти гипоаллергенные... — Света чувствовала, как щеки горят от стыда. Обсуждение таких интимных вещей при нем было унизительным.
— Аллергия! Выдумываешь болезни, чтобы тратить! — Дмитрий повысил голос. — У всех аллергия, один ты особенный?
Он выгребает шампунь, кондиционер, зубную пасту.
— А это зачем? У тебя же есть! Вон стоит бутылка.
— Заканчивается...
— Заканчивается, когда я разрешу! — он швырнул упаковки обратно в пакет, некоторые упали на пол. — Я тут работаю как проклятый, с утра до ночи, а ты тратишь на всякую ерунду! Тебе лишь бы себя побаловать.
Света сжала кулаки. Ногти впились в ладони.
— Это не ерунда. Это necessities.
— Завтра всё это вернёшь в магазин. Чеки есть? Отнесёшь назад. И карту мне отдашь. Сама распоряжаться не умеешь! Только транжиришь.
— Это унизительно... — прошептала Света. — Я взрослый человек.
— Унизительно? — Дмитрий шагнул к ней, его лицо было близко, она чувствовала запах его одеколона, который раньше ей нравился, а теперь вызывал тошноту. — А мне не унизительно из-за твоей расточительности в долги влезать? Ты думаешь, деньги с неба падают?
Света смотрела на мужа. На человека, который когда-то говорил, что любит её самостоятельность. Который восхищался тем, как она ведёт бюджет, планировала отпуск. Теперь перед ней стоял чужой мужчина, требующий отдать банковскую карту, как непослушному ребенку. Контроль стал тотальным.
— Дим... — попробовала она еще раз.
— Никаких "Дим"! Карту давай. Сейчас же. Не заставляй меня забирать силой.
Света медленно достала кошелёк из сумки. Руки дрожали так, что она едва могла открыть отделение. Пластиковая карточка дрожала в пальцах. Она протянула ее ему. Дмитрий выхватил карту, сунул в карман джинсов.
— Вот и умница, — сказал он удовлетворенно. — Теперь будет порядок. Я сам буду покупать всё необходимое. Тебе не нужно голову ломать.
Света стояла у окна, смотрела на двор. Дмитрий ушёл на работу, хлопнув дверью без "пока". Карта лежала в его кармане. В кошельке у неё осталось двести рублей — на автобус и обед. Как школьнице. Как зависимому человеку. Весь день в голове крутились вчерашние слова. "Сама распоряжаться не умеешь". "Для твоей же пользы". "Теперь будет порядок". Упрёки, унижения, насмешки — всё смешалось в один длинный список того, чем она стала. Удобной. Безвольной. Никчёмной. Тенью человека.
После обеда, вернувшись с работы (Дмитрий выделил ей деньги только на проезд), Света села на кровать, посмотрела на шкаф. В комнате было тихо. Солнечный луч падал на пол, освещая пылинки, танцующие в воздухе. Решение созрело медленно, как будто что-то тяжёлое внутри наконец перевесило чашу весов. Она встала, достала сумку из кладовки.
Пока Дмитрий был в душе, вода шумела за стеной, она быстро складывала самое необходимое. Руки дрожали — от страха или от долгожданного облегчения, она не понимала. Джинсы, свитера, нижнее бельё. Документы из тумбочки — паспорт, диплом, свидетельство о браке (которое она теперь смотрела как на документ об ошибке). Старую гитару с антресолей, которую Дмитрий запрещал доставать, говоря, что она мешает.
Дмитрий вышел из ванной с полотенцем на плечах, увидел сумку на кровати. Вода капала с волос на пол.
— Что это? — голос его изменился, стал警惕ным.
— Я ухожу, — сказала Света. Голос звучал тихо, но четко.
Он замер, моргнул, словно не понимая языка. Смотрел на сумку, потом на неё, не понимая происходящего.
— То есть как ухожу? Куда?
— Ухожу от тебя. Навсегда. Я не могу так больше жить.
Тут он рассмеялся. Сначала неуверенно, коротко, потом громче, переходя в хохот.
— Ты? Уходишь? Кто тебя такую возьмёт? Ты же ничего не умеешь. Без меня ты пропадешь.
Света выпрямилась, сжала ручки сумки. Пальцы побелели от напряжения.
— Сама себя возьму. Мне никто не нужен, чтобы жить.
— Неделю не протянешь. Придёшь ползать на коленях. Будешь просить прощения, — он говорил уверенно, как человек, который никогда не сомневался в своей власти.
— Не приду.
Голос дрожал, но звучал твёрдо. Дмитрий перестал смеяться, лицо его потемнело. Он шагнул к ней, преграждая путь к двери.
— Света, хватит театра. Ставь сумку на место. Иди готовь ужин. Мы это обсудим потом, когда ты успокоишься.
— Нет. Обсуждать нечего.
Она взяла сумку, пошла к двери. Дмитрий догнал, схватил за руку. Хватка была сильной, болезненной.
— Ты же понимаешь, что без меня никто? Работа никудышная, друзей нет, я же всех удалил... Родственники далеко.
— Отпусти, — сказала Света. Она не вырывалась, просто смотрела ему в глаза.
— Посмотри на себя! Кому ты такая нужна? Бледная, дерганая. Я тебя кормлю, одеваю, даю крышу над головой.
Света посмотрела в зеркало в прихожей. Бледная, запуганная женщина с потухшими глазами. Чужая. Но живая. В глубине глаз теплилась искра, которую не удалось загасить.
— Себе нужна. Это главное.
Она вырвала руку, рывком открыла дверь. Воздух из подъезда ворвался в квартиру, пахнул пылью и свободой.
— Уходишь — не возвращайся! — крикнул Дмитрий вслед, и в голосе его впервые прозвучала нотка страха. — Дверь захлопни!
— Не вернусь, — ответила Света и закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как финальная точка.
На лестнице Света прислонилась к холодной стене, чтобы не упасть. Ноги стали ватными. Она достала телефон, листала контакты. Пустота. Анны больше нет, подруг со студенчества тоже. Остались только рабочие номера и... Оля. Сестра. С которой не разговаривала три года после той ссоры.
Тогда, три года назад, Оля сказала: "Он тебя переделывает, Света. Ты исчезаешь на глазах. Уходи от него". А Свете показалось это завистью — у сестры как раз развод был, одиночество, трудности. Конечно, ей хотелось и чужое счастье разрушить, чтобы не быть одной несчастной. Света тогда выбрала мужа. Обиделась, хлопнула дверью, перестала звонить. Оля не настаивала, но и не звонила первая. Гордость или уважение к выбору сестры?
Пальцы дрожали, набирая номер. Гудки казались вечностью.
— Алло? — голос в трубке был осторожным.
— Оля, это я... Света. — голос сорвался.
Пауза. Тяжелая, напряженная пауза. Потом тихо, с надеждой:
— Света? Господи, наконец-то. Ты жива?
— Можно к тебе приехать? На пару дней... Мне некуда больше.
Оля даже не спросила подробности. Не спросила "что случилось", "где Дмитрий".
— Конечно. Адрес помнишь? Улица Ленина, дом пять.
— Да. Помню.
— Тогда приезжай. Буду ждать. Чайник уже поставила.
Света села в автобус, прижимая сумку к груди, как ребенка. За окном плыл город — знакомый и вдруг чужой. Как будто она долго жила в подвале, а теперь впервые увидела свет. Каждая улица, каждый дом напоминали о прежней жизни, которую она только что оставила. Вот парк, где они гуляли. Вот кафе, где он впервые сказал, что любит ее. Вот магазин, где он отобрал карту. Город был пропитан воспоминаниями, но теперь они не грели, а жгли.
Оля встретила на пороге, обняла молча. Крепко, сильно. Света прижалась к сестре и почувствовала, как напряжение наконец отпускает плечи. Запах дома — ваниль и лаванда.
— Хочешь рассказать? — осторожно спросила Оля, когда они прошли в квартиру, сняли обувь.
— Завтра. Сегодня просто хочу поспать. Чтобы никто не будил.
— Спи. Сколько нужно.
В квартире сестры Света села на диван, обняла колени. Тишина. Никто не кричал, не требовал, не указывал, что делать. Можно было просто сидеть и ни о чём не думать. Можно было дышать.
Оля принесла чай, села рядом, накрыла пледом.
— Света, я тогда... я не хотела тебя обидеть. Просто видела, как ты меняешься. Как гаснешь.
— Ты была права, — прошептала Света, глядя в чашку. — Во всём права. Прости меня.
— Не за что прощать. Главное, что ты здесь.
Утром за завтраком Света рассказывала всё подробно. Про ежедневки, которые нельзя покупать. Про карту, которую отобрали. Про друзей, номера которых удалили. Про каждый день, когда она становилась всё меньше и меньше, превращаясь в приложение к мужу.
Оля слушала молча, не перебивала. Только иногда качала головой, сжимая губы.
— Ты помнишь себя в двадцать лет? — спросила она, когда Света закончила, вытирая слезы салфеткой. — Какой ты была?
Света задумалась. Двадцать лет. Университет, друзья, мечты. Она рисовала тогда, хотела открыть свою студию дизайна. Училась играть на гитаре. Смеялась громко и не стеснялась своих желаний. Носила яркие платья и не спрашивала разрешения.
— Другой, — тихо сказала она. — Совсем другой.
— Ты всегда стараешься. Подстраиваешься. Удобная, мягкая. Только сама куда-то деваешься. Ты не обязана быть удобной, Света. Ты имеешь право быть неудобной, злой, уставшей.
Света смотрела в окно на незнакомый двор. Дети играли в песочнице, мамы сидели на лавочках, болтали. Обычная жизнь, без страха сказать что-то не то.
— Я просто хотела, чтобы был покой, — призналась она. — Чтобы не было скандалов.
— А он есть?
Молчание. Света поняла — покоя не было никогда. Был только страх. Страх не угодить, не соответствовать, сделать что-то не так. Тишина в доме Дмитрия была не покоем, а затишьем перед бурей.
— Нет, — сказала она. — Покоя не было.
— Подруга сдаёт студию недорого, — сказала Оля, меняя тему, давая время переварить. — В центре, старая, но светлая. Хочешь, посмотрим? Тебе нужно свое пространство.
Света кивнула. Впервые за годы — решительно. Без оглядки на чужое мнение.
Студия оказалась крошечной — одна комната с кухонным уголком и отдельная ванная. Стены были побелены, пол деревянный, скрипучий. Но окна выходили на солнечную сторону, и свет лился потоками, заливая комнату. Пылинки танцевали в лучах так же, как в квартире Дмитрия, но здесь они казались частью жизни, а не признаком грязи.
— Мне подходит, — сказала Света, даже не торгуясь. — Беру.
Через неделю она переехала. Забрала из дома только самое необходимое — одежду, документы, старую гитару, которая годами пылилась на антресолях. Дмитрий был на работе. Ключи бросила в почтовый ящик с запиской: "Не ищи меня".
В первый вечер в студии Света сидела у окна с гитарой в руках. Струны ослабли, звук дребезжал. Она настраивала инструмент терпеливо, как когда-то училась в юности. Пальцы не слушались, мозоли давно сошли, кожа была мягкой. Но она не сдавалась.
Зазвонил телефон. Дмитрий. Номер высветился знакомый, вызывая физиологическую реакцию — сжатие в желудке.
— Где ты? Что за детский сад? — голос был злым, но в нем слышалась паника.
— Я ушла. Я сказала это.
— Куда ушла? Домой немедленно! Я не шутил!
— Не вернусь. Это мой выбор.
— Света, хватит дурить! Я знаю, сестрица тебе мозги пудрит. Ну поссорились мы, с кем не бывает? Прости, я погорячился насчёт карты. Возвращайся, всё забудем. Я куплю тебе тот сыр. И платье синее купишь.
Света слушала знакомый голос. Он уговаривал, обещал, потом начал угрожать. "Ты пожалеешь", "Тебя никто не возьмет на работу", "Я заберу вещи". Потом снова уговаривать. Старая песня на новый лад. Цикл насилия: напряжение, инцидент, примирение, спокойствие. Она знала этот сценарий наизусть.
— Дима, я больше не хочу быть удобной, — сказала она тихо.
— О чём ты говоришь? Какой ещё удобной? Ты странная стала.
— Такой, чтобы молчать, когда ты меня унижаешь. Такой, чтобы не иметь друзей. Такой, чтобы спрашивать разрешения купить прокладки. Я хочу быть собой. Даже если это будет неудобно для тебя.
— Света, ты же понимаешь, что одна не выживешь? Работа у тебя никудышная, денег кот наплакал... Кто тебе поможет?
Она нажала "отключить", затем "заблокировать контакт". Красная кнопка, и голос исчез. Просто и окончательно. Тишина в комнате стала полной.
Света взяла гитару, попробовала взять простой аккорд. Пальцы болели, струны врезались в кожу. Но звук получился чистый. Она заиграла мелодию, которую сочинила когда-то в университете. Простую, грустную и очень свою. Слова приходили сами, шепотом, в такт музыке.
Телефон молчал. За окном горели огни чужого района. В маленькой студии пахло свежестью, краской и свободой. И впервые за много лет Свете не нужно было ни перед кем отчитываться, что она делает и зачем. Она могла сидеть до ночи, могла не готовить ужин, могла плакать или смеяться.
Жаль только, что не ушла раньше. Сколько лет потеряно? Но сейчас всё будет по-другому. Она знала, что будет трудно. Что будут моменты слабости, когда захочется позвонить и спросить совета. Что Дмитрий может попробовать найти ее через работу. Но она была готова.
Прошел месяц. Света устроилась на новую работу, в другую компанию, где ценили ее идеи. Михаил, бывший коллега, помог с рекомендацией. Анна снова стала подругой, они пили кофе и смеялись, как раньше. Оля заходила по выходным, они готовили вместе, и никто не критиковал соль в супе.
Света начала рисовать снова. Не для клиентов, а для себя. Картины висели на стенах студии, яркие, живые. Она купила новое платье. Синее. И надела его просто так, в обычный вторник.
Дмитрий присылал письма на почту, длинные, полные обвинений и мольбы. Она не открывала их. Удаляла не читая. Это была ее защита.
Однажды вечером она стояла у окна своей студии. Город шумел внизу. Она держала в руках чашку чая. В отражении стекла она увидела себя. Глаза блестели. Плечи были расправлены. На лице была улыбка. Не та, дежурная, которую она носила как маску, а настоящая.
Она поняла, что самое страшное уже позади. Самое страшное было не уйти, а решиться остаться собой. И она это сделала.
История Светы не закончилась в тот день, когда она вышла из квартиры с сумкой. Она только началась. Впереди были ошибки, падения, новые взлеты. Но теперь она была капитаном своего корабля. И никакой шторм не мог заставить ее вернуться в порт, где ей запрещали дышать.
Она сделала глоток чая, подошла к гитаре и начала играть. Мелодия была новой. Светлой. Это была песня о свободе, которую она наконец-то обрела. И в этой музыке не было места страху. Только надежда. Только жизнь. Настоящая, сложная, но своя.