В нашей большой кухне с вечно гудящим холодильником стояла тишина. Не та звенящая тишина перед бурей, а тихая, удивительная. Сын вышел из спальни, держа на руках крошечный свёрток, и сказал: «Мы назовём его Виктором. В честь деда».
У меня внутри будто оборвалась струна, а потом зазвенела снова, но уже чище и выше. Витя… Я смотрела на сморщенное личико и видела совсем другого человека — седого, с мозолистыми ладонями. Я устало улыбнувшись, добавила: «И родился он в его день рождения».
Сейчас я сижу в кресле-качалке, той самой, в которой муж любил читать газеты по вечерам. Витька спит у меня на руках. Он такой лёгкий, почти невесомый, и такой горячий сквозь байковую пелёнку. Я смотрю на него и не могу насмотреться. Он смешно шевелит губами, наверное, видит сны — молочные, тёплые и бесконечно далёкие. Хмурит лобик, будто решает во сне какую-то важную, младенчески сложную задачу.
Боже мой, какой же он белобрысый! Совершенно белые, пушистые волосики, как одуванчик. Такой же ёжик был у деда, когда он снимал кепку. Те же светлые брови вразлёт, тот же упрямый подбородок. Надо же родиться настолько похожим на деда! Словно душа мужа, улетая, поцеловала этого малыша, оставив на нём свою незримую, светлую печать.
Я осторожно, боясь спугнуть это хрупкое счастье, встаю и кладу его в кроватку. Он сразу же вздрагивает, ёжится, морщит носик и начинает кряхтеть, выискивая губками грудь. Ещё бы, на руках у бабушки всегда теплее и мягче, чем на жёстком матрасике. — Спи, спи, Витюша, — шепчу я, накрывая его тонким одеяльцем. — Спи, мой маленький.
Голос срывается, но я не плачу.
И пусть дед не увидел его глазами, я знаю: он сейчас здесь. Смотрит на нас, довольно щурится.
Вспомнилось.
На выходные приезжала к родителям. Весна — время переменчивое, коварное: днём солнце плавит асфальт, а к вечеру — ветер пробирает до костей. Пора было менять зимние тяжёлые пальто на лёгкие курточки, валенки — на кеды. В институтском общежитии хранить сезонные вещи — целая проблема: шкафчики крошечные, а воры, говорят, шныряют по этажам. Мама велела везти всё домой. Дом — он и есть дом, даже если ты уже почти взрослая и живёшь в другом городе.
Воскресное утро на автовокзале встретило меня запахом солярки, жареных пирожков и предчувствием разлуки. Низкое солнце било в запылённые окна, делая картинку немного сюрреалистичной. Объявили посадку на мой рейс. И началось! Бабушки с тугими котомками, женщины с капризными детьми ринулись вперёд, словно в автобусе раздавали золото. Локтями, сумками, авоськами — все хотели занять заветное место у окошка, чтобы всю дорогу смотреть на убегающие поля и скучать по дачам.
Мне было, честно говоря, всё равно. Я стояла поодаль, прислонившись к колонне, и наблюдала за этим привычным муравейником. Усталость после домашних блинов и маминой заботы делала меня философом. И тут — словно солнечный луч пробил хмурь вокзала. Ко мне подошёл высокий, статный парень. Тёмные волосы, задумчивый взгляд, чёткий профиль. Настоящий красавчик, я про себя сразу окрестила его «Ален Делон», хоть нашего француза видела только в старых фильмах по телевизору.
— Вы на этот автобус? — спросил он, чуть улыбнувшись уголками губ.
Я только кивнула, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Может, рядом сидеть будем? — в его голосе звучала лёгкая, ненавязчивая надежда.
Я пожала плечами. «С незнакомцами не разговаривать» — это мама вбивала в меня с детства. И дело не в том, что я пай-девочка, просто где-то глубоко в подсознании сидит этот стоп-кран и не даёт расслабиться. Но «Ален Делон» мне, конечно, нравился. Очень нравился. И где-то внутри, в тайной девичьей вселенной, я уже представляла, как мы едем вдвоём, и за окном проплывают берёзы, и он говорит мне что-то красивое, как в кино.
Подошла наша очередь втискиваться в автобус. Я зашла, нашла свой ряд. И тут — лёгкий укол разочарования. Моё место оказалось аккурат за местом этого красавчика. Он сел впереди меня. Но тут же оглянулся, и, подмигнув, шепнул:
— Если больше никто не придёт, я сяду к тебе.
Сердце ёкнуло. Я снова пожала плечами, но, кажется, глупо улыбнулась.
Автобус уже рычал мотором, водитель хлопнул дверцей, готовясь закрыть двери. И в этот самый момент я увидела в боковое зеркало бегущую фигуру. По перрону, смешно размахивая руками, нёсся белобрысый, долговязый парень. Чёлка болталась на глазах, огромный рюкзак подпрыгивал на спине, очки всё время сползали с носа. Вылитый Шурик из «Кавказской пленницы»! Тот самый наивный, неуклюжий, но безумно обаятельный герой.
Он влетел в салон, запыхавшийся, красный, и, протирая запотевшие очки, уставился в билет, потом на кресла.
— Это двадцатое место? — выдохнул он, обращаясь ко мне, и голос у него был мягкий, немного смущённый.
— Да, — сказала я и машинально встала, собираясь уступить ему место у окна, как велит билет.
«Шурик» сделал такой жест, будто отгонял назойливую муху, и с улыбкой сказал:
— Сиди, сиди. Мне всё равно. Я у прохода посижу, ноги длинные.
Он плюхнулся рядом. От него пахло ветром и какой-то свежестью. Автобус тронулся, «Ален Делон» впереди надел наушники и уставился в окно, отгородившись от мира. А я украдкой посмотрела на своего нового соседа. Он возился со своим рюкзаком, пытаясь затолкать его под сиденье, и бормотал себе под нос: «Ну надо же, успел… чуть не опоздал…»
И знаете, пока автобус набирал скорость, я поймала себя на мысли, что этот смешной «Шурик» с его доброй улыбкой и неуклюжестью кажется мне сейчас ужасно милым. Намного милее серьёзного «Ален Делона». Весна, наверное, действует. Или просто судьба любит подкидывать сюрпризы, маскируя счастье под неловкого парня с рюкзаком.
«Шурик» уселся поудобнее, поправил свои смешные очки и, повернувшись ко мне всем корпусом, выпалил:
— Меня Виктор зовут. А тебя?
Я внутренне вздохнула. Ну вот, приехали. Сейчас всю дорогу будет трещать, как сорока, и не даст помечтать о «прекрасном принце» на переднем сиденье.
— Меня Маша, — буркнула я, назвав первое пришедшее в голову имя. Я всегда так делала при случайных знакомствах в дороге — мало ли что. И, честно признаться, я ещё и сердилась на него. Ну, появился же этот «Шурик» именно в тот момент, когда я могла бы сидеть в компании с тем симпатичным парнем из предыдущего ряда! Сидели бы сейчас, переглядывались, может, даже разговорились бы. А тут...
Но у Виктора, кажется, не было радара, улавливающего чужое недовольство. У него всю дорогу, как заведённый, не закрывался рот. И знаете, что обидно? Говорил он какую-то ерунду. Он рассказывал, что приезжал в наш посёлок помочь тётке — у неё крыша прохудилась после зимы. И он так увлечённо, в деталях, расписывал, как лазил по стропилам, как менял шифер, как тётка кормила его пирогами с капустой, что я невольно представила эту картину: он, весь перемазанный, с молотком, и старая деревенская крыша, над которой плывут облака.
Потом плавно перескочил на походы. Глаза его загорелись: он рассказывал о сплавах по горным рекам, о ночёвках у костра, о том, как однажды они попали в грозу в горах и как это было страшно и красиво одновременно. Я слушала его вполуха, кивала, но мысли мои витали где-то далеко — точнее, они вились вокруг затылка «Ален Делона» впереди. Когда Виктор задавал вопросы, я отвечала односложно, бубня под нос:
— В институте учусь... К родителям ездила... В общежитии живу... В походы? Не, не хожу...
Он, кажется, не обижался на мою холодность. Только кивал и продолжал свой весёлый, неутомимый монолог. И от этого мне становилось даже немного стыдно, но поделать с собой я ничего не могла.
Автобус трясся по ухабам, за окном мелькали деревни с покосившимися заборами и голенастыми цаплями на прудах. На очередной остановке в салон с трудом втиснулась бабушка. Бабуля была не просто полной, а необъятных размеров — настоящая глыба в цветастом платке и с тяжёлой котомкой в руках. Она растерянно замерла в проходе, держась за поручень, и обводила глазами сидящих.
Женщина с первых мест — бойкая, с химической завивкой — оглянулась, оценила обстановку и, увидев «Ален Делона», который сидел, уткнувшись в окно, обратилась к нему громко, на весь автобус:
— Молодой человек, вы что, не видите? Уступите бабушке место!
«Ален Делон» лениво поднял голову, скользнул взглядом по бабушке и скривился:
— А с чего вдруг? Я билет покупал, между прочим, чтобы сидя ехать. Водитель посадил бабку — вот пусть водитель ей место и ищет.
У меня внутри всё похолодело от его слов. Неужели он правда такое сказал?
Мой сосед Виктор, увлечённый рассказом, кажется, даже не заметил остановки и этой сцены. Но, услышав обращение женщины и этот мерзкий ответ, он мгновенно соскочил с места, как ужаленный.
— Бабуль, садитесь, пожалуйста! — крикнул он, подхватывая её под локоть. — Я постою, мне нетрудно!
Бабушка просияла, закивала, благодаря, и тяжело опустилась на освободившееся сиденье. И тут я поняла масштаб трагедии. Бабуля была такого объёма, что заняла не просто место — она заняла полтора! Меня буквально вжало в окно. С одной стороны — холодное стекло, с другой — тёплый, мягкий, необъятный бабушкин бок. Я сидела зажатая, как селёдка в бочке, не вздохнуть, не пошевелиться. Рюкзак мой оказался где-то под ногами, колени упирались в переднее сиденье.
Автобус катил дальше, проезжал одну деревню за другой, а бабушка и не думала выходить. Я злилась. На бабушку, на «Ален Делона», на этого добренького Виктора, который теперь стоял в проходе, держась за поручень. Я бросала на него полные отчаяния взгляды, но он только виновато пожимал плечами и разводил руками, мол, прости, так вышло. А кулаки сжимались от бессилия.
Наконец, когда я уже начала задыхаться, автобус остановился на несколько минут, и бабушка, кряхтя и собирая свою котомку, попрощалась и вышла. Свобода! Я вылетела из автобуса, как пробка из бутылки, глотая свежий воздух.
И тут ко мне подошёл ОН. «Ален Делон». Снисходительно улыбаясь, кивнул в сторону удаляющейся бабушкиной фигуры:
— Во, наглая бабка, — сказал он, усмехаясь. — А толстая-то какая, гора горой. Таких вообще в автобусы пускать нельзя. Ни стыда, ни совести.
Я посмотрела на него. На его красивое, холёное лицо. На его дорогую курточку. На его идеальную укладку. И почувствовала только брезгливость. Такую острую, что даже нос сморщила, словно от кислого.
— До свидания, — сухо сказала я и отвернулась.
Разговаривать с ним не хотелось. Совсем. А ведь ещё утром, на вокзале, он показался мне принцем. Интересно, как мы слепы, когда смотрим только на обёртку.
Рядом возник Виктор, всё ещё немного виноватый, с рюкзаком в одной руке и моей сумкой, которую я оставила в автобусе, в другой.
— Маш, ты это... ты не сердись, — сказал он, протягивая сумку. — Я ж не знал, что она такая... габаритная. Хочешь, теперь я у окна сяду, а ты с краю? Чтобы не зажимали?
Я посмотрела на его белобрысую чёлку, на эти дурацкие очки, на его добрую, немного смущённую улыбку. И почувствовала, как внутри разливается тепло.
— Ладно, Виктор, — улыбнулась я. — Поехали. Только ты снова рассказывай про свои походы. Я теперь буду слушать внимательно.
Снова сели в автобус, я заняла место у окна, Виктора не было. Водитель, уже закрывая дверь, крикнул на весь салон:
— Всё в автобусе? Двинули!
— Нет! — крикнула я громче, чем следовало. — Моего соседа нет!
Водитель недовольно цыкнул, но дверь не закрыл. И тут я увидела в окно, как из-за угла привокзального ларька вылетает Виктор. Он бежал так, будто за ним гнались, размахивая каким-то пакетом. Белобрысая чёлка развевалась на ветру, очки съехали на нос — ну вылитый Шурик, честное слово!
Запыхавшись, он влетел в автобус, когда тот уже тронулся, и плюхнулся рядом.
— Фух, успел! — выдохнул он и сунул мне под нос пакет. — Есть будешь? Я в магазин забежал, булочек купил. Свежие, с маком! Тётка моя такие печёт, а эти магазинные, конечно, не те, но всё равно вкусные.
Я покачала головой и отказалась. Не хотелось есть. Хотелось, чтобы он просто замолчал хоть на минуту. Но Виктор, не унимаясь, снова начал что-то рассказывать — кажется, про то, как они в детстве с друзьями воровали яблоки в соседском саду и их ловил злой пёс.
Я сидела и с досадой думала: ну зачем, зачем я сказала водителю, что его нет? Сидела бы сейчас одна, в тишине, и дремала. А теперь слушай этого говоруна. Я тяжело вздохнула, закрыла глаза и притворилась, что сплю. Видимо, притворяться пришлось недолго — усталость после выходных взяла своё, и я правда провалилась в глубокий, тяжёлый сон.
Проснулась от чудовищного удара.
Моё тело бросило вперёд, лоб с размаху встретился со спинкой переднего кресла, потом меня швырнуло вбок, и я больно стукнулась виском об окно. В глазах взорвались миллионы разноцветных искр, они кружились, мерцали, не давая сфокусироваться. В ушах стоял противный звон, сквозь который пробивались чьи-то крики и визг тормозов.
— Ударилась? Сильно? — Голос Виктора пробился сквозь пелену. Я почувствовала его руку на своём плече. — Сама выйдешь из автобуса? Там впереди авария, надо помочь. Люди могут быть ранены.
Я только кивнула. Голова гудела, как колокол.
Народ высыпал на улицу. Меня шатало, ноги были ватными, но я кое-как выбралась из душного салона и опустилась на землю у придорожного столба. Только тогда, проморгавшись, я увидела, что творится впереди.
Одна машина — легковушка — лежала на боку, перевёрнутая, как мёртвый жук. А другая... другая горела. Чёрный едкий дым поднимался к небу, и оттуда, из этого огненного ада, доносились крики.
И вдруг я увидела ЕГО. Синюю рубашку Виктора. Он уже был там, у горящей машины, дёргал заклинившую дверцу. Дёргал с такой силой, что, казалось, мышцы сейчас лопнут. Дверь поддалась, и он вытащил первого человека — женщину, повисшую на нём без сознания. Кто-то из толпы подбежал, подхватил её.
— Отойдите! Сейчас взорвётся! — заорал кто-то истошно.
Но Виктор уже лез обратно, в самое пекло. Я зажала рот рукой, чтобы не закричать. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь болью в висках. Мне было жалко всех — и тех, кто в машине, и тех, кто метался вокруг. Но за Виктора... за Виктора я переживала больше всего на свете. Каждую секунду ждала взрыва и мысленно молилась всем богам, каких знала.
Рядом со мной на траву опустился «Ален Делон». Он был бледен, в руках крутил сломанные солнцезащитные очки — модные, дорогие, с золотистой оправой.
— Представляешь, — сказал он растерянно, даже не глядя на меня, — от удара упали на пол, и кто-то наступил. Жалко, они дорогие были. Очень дорогие.
Я посмотрела на него. На его трясущиеся руки, на эти дурацкие очки. И почувствовала только пустоту. Ему было жалко очки. А там, в дыму, горели люди. И мой Виктор вытаскивал их из огня.
Моя голова кружилась всё сильнее, в ушах звенели тысячи колокольчиков, картинка перед глазами двоилась. Я видела две синие рубашки, два силуэта, мечущихся у машины. Звук подъехавших сирен отражался от черепной коробки и раскалывал голову на части.
Виктора с обожжёнными руками усаживали в одну скорую помощь. А меня на каталке уже грузили в другую. Мимо проплывало небо, верхушки деревьев, чьи-то встревоженные лица.
Я собрала последние силы. Больше всего на свете я боялась, что мы потеряемся. Что он не узнает, как меня зовут на самом деле. Что эта встреча, такая страшная и такая сумасшедшая, закончится ничем.
— Витя! — закричала я, приподнимаясь на каталке. Голос сорвался, но я кричала изо всех сил. — Меня зовут Света! Света Смирнова! Найди меня, пожалуйста! Найди!
Двери скорой захлопнулись, и он остался там, за стеклом, с замотанными бинтами руками и растерянным лицом.
______________________________________
...Внучек заворочался в кроватке, загукал, засопел. Проснулся, мой хороший. Я подошла, взяла его на руки. Он сразу уткнулся носом мне в плечо, затих, только глазёнки синие-синие смотрели на меня с доверчивым любопытством.
— У-гу-гу, — произнёс он важно, будто хотел что-то рассказать.
Разговорчивый. Весь в деда.
Я улыбнулась, прижимая его к себе, и посмотрела на фотографию на комоде. Парень в смешных очках, с белобрысой чёлкой стоял на фоне гор и улыбался во весь рот.
— Витюша, — шепнула я внуку. — Ты знаешь, какой у тебя дедушка был герой?
Внук только засопел слаще.
А за окном кружил первый снег. И пахло почему-то яблоками и дымом костра.