Алиса любила чертежи больше, чем людей. В чертежах не было двусмысленности, скрытых мотивов или пассивной агрессии. Если линия была проведена под углом ровно в девяносто градусов, она оставалась такой вечно, не пытаясь казаться чем-то иным. Бетон не умел лгать, а холодная сталь не меняла своего отношения к тебе в зависимости от погоды или дурного настроения.
Будучи ведущим архитектором в престижном бюро, Алиса проектировала пространства, где каждый квадратный сантиметр имел свой смысл и свое предназначение. Коллеги восхищались её перфекционизмом, а муж, Марк, видел в этом лишь милую причуду «гениального художника». Он со смехом наблюдал, как в ресторане она машинально выравнивает столовые приборы параллельно краю стола. Марк знал о её прошлом лишь поверхностно, совершенно не понимая, что для Алисы тотальный порядок был не просто привычкой. Это был её единственный способ дышать. Единственный способ не сойти с ума.
Её личный «Призрак» жил в липких, тягучих воспоминаниях о детдоме №4. Алиса до сих пор, закрывая глаза, могла физически ощутить едкий запах хлорки, въевшийся в кожу, и прикосновение вечно влажных, жестких полотенец. Она помнила «общую» скрипучую тумбочку на четверых девочек, где у неё не было даже крошечного своего угла.
Её единственную ценность — найденную на улице куклу с оторванной рукой и одним выцветшим стеклянным глазом — мог взять кто угодно в любой момент. Когда маленькая Алиса плакала, пытаясь отнять игрушку у старших девочек, воспитательницы лишь равнодушно пожимали плечами: «Здесь всё общее, Лиса. Мы коллектив. Не жадничай».
Потом была общага архитектурного института. Грязные, залитые убежавшим супом плиты, чужие черные волосы в раковине, вечный гул голосов за тонкой дверью и бесконечная общая кухня. Алиса годами жила в состоянии мучительного «растворения». Её личность, её личное пространство были буквально размазаны по общим кухням и дешевым съемным квартирам, которые она делила с вечно шумными подругами. Те искренне не понимали, почему Алису доводит до дрожи оставленная прямо на её дипломных эскизах кружка с недопитым кофе.
Квартира, в которую они с Марком въехали через полгода после свадьбы, стала её личным Храмом. Её первой в жизни настоящей крепостью, защищенной стальной дверью и двумя надежными замками.
— Ты уверена, что нам не нужно вызвать клининг? — неуверенно спросил Марк, когда они впервые открыли дверь своего еще пахнущего свежей краской жилья. — Ребята бы всё отмыли за пару часов.
— Нет, — жестко отрезала Алиса, завороженно поглаживая кончиками пальцев идеально ровную, белоснежную стену. — Никаких чужих людей здесь не будет. Я сделаю всё сама. Каждый угол.
Она вымыла квартиру так, будто проводила средневековый обряд экзорцизма. Она стирала руки в кровь, вычищая невидимую пыль с плинтусов. Каждая специя на новой кухне стояла в купленной на заказ одинаковой стеклянной баночке, а аккуратные этикетки были развернуты строго на северо-запад. Расстояние между ними Алиса выверяла линейкой.
Белье в шкафу было разложено по идеальному градиенту цветов — от кипенно-белого до угольно-черного. Это был её персональный, выстраданный триумф над хаосом детства. И именно в этот священный храм стала регулярно наведываться свекровь — Галина Петровна.
Медовый месяц на Мальдивах должен был стать сказкой, идеальным побегом от суеты. Но перед самым отъездом, когда чемоданы уже стояли в коридоре, Марк вдруг предложил:
— Слушай, Лис, мама всё равно живет в двух кварталах от нас и жалуется на скуку. Давай оставим ей ключи? Нужно кошку кормить, цветы поливать. Она будет рада почувствовать себя полезной, а то всё вздыхает, что мы про неё забыли.
Алиса замялась, почувствовав, как внутри сжимается холодный комок. Галина Петровна — самопровозглашенный «столп сообщества», бывшая чиновница из районной администрации на пенсии и женщина, чей властный голос всегда звучал на полтона громче, чем того требовала ситуация, — вызывала у неё инстинктивное, животное беспокойство. Но Алиса так сильно хотела быть «хорошей женой». В глубине души она всё еще по-детски верила: если она будет идеальной, покорной и удобной, её наконец-то по-настоящему примут в семью.
— Хорошо, — тяжело выдохнула она, передавая Марку связку ключей. Металл холодил пальцы, словно она отдавала ключи от собственной грудной клетки. — Но, пожалуйста, скажи ей, чтобы кошке давала строго по 40 грамм корма. Там мерный стаканчик. Это важно.
Когда через две блаженные недели они, загорелые, пропахшие океанской солью и абсолютно счастливые, переступили порог дома, Алиса замерла прямо в прихожей. Улыбка сползла с её лица. Что-то было фатально не так. Воздух больше не пах их домом — свежестью и легкими нотками сандала. В квартире стоял удушливый, тяжелый и приторный аромат ландышей. Дешевый парфюм, который так обожала свекровь.
Алиса, не снимая обуви, на ватных ногах прошла на кухню и едва не выронила дорожную сумку.
— Марк… — только и смогла прошептать она побелевшими губами.
Кухня была uзнасuл*вана. Обеденный стол из массива дуба, который Алиса искала три месяца, был грубо сдвинут к окну «для света», оставив на ламинате четыре уродливые царапины от ножек. Специи, её идеальный, успокаивающий алфавитный ряд, были безжалостно перемешаны — базилик валялся рядом с корицей, некоторые баночки стояли криво.
В самом центре столешницы, словно издевательский памятник, высилась огромная, аляповатая ваза с искусственными кислотно-розовыми пионами. Алиса помнила это убожество — она видела эту вазу в пыльном серванте у свекрови. Но хуже всего были шкафчики. Галина Петровна переставила тарелки. Тяжелые чугунные сковороды теперь почему-то лежали на верхней полке, грозя рухнуть на голову, а хрупкие дизайнерские бокалы ютились в самом низу.
— Ой, а вы уже вернулись! — раздался за спиной неестественно бодрый голос.
Галина Петровна возникла в дверях кухни, сияя как начищенный медный самовар. В руках она по-хозяйски держала пакет с продуктами.
— А я вам тут решила немножко уют навести к приезду! А то у тебя, Алисочка, уж прости, как в операционной. Никакой женской руки не чувствуется, всё пустое, голое. Совсем не по-домашнему. Мужчине нужно тепло и забота, а не этот ваш модный минимализм!
Алиса почувствовала, как в груди, вытесняя остатки мальдивского солнца, закипает ледяная ярость.
— Галина Петровна, — голос Алисы предательски дрогнул. — Зачем вы трогали посуду? У меня была своя система. Я же просила только кормить кошку.
— Ой, да какая там система! — пренебрежительно отмахнулась свекровь, проходя в кухню и шурша пакетами. — Я же как лучше хотела. Помочь молодой неопытной хозяйке. Маркуша, сынок, ты только посмотри, как теперь удобно до кружек тянуться!
Марк, видя, как бледнеет и сжимает кулаки жена, попытался неуклюже сгладить углы:
— Мам, ну правда... Алиса у нас архитектор, у неё свои правила. Она сама разберется на своей кухне. Давай мы просто всё вернем как было, ладно?
— Ах так?! — Галина Петровна мгновенно сменила маску. Её губы обиженно задрожали, лицо пошло красными пятнами, а в глазах блеснули мастерски вызванные слезы. — То есть я, старая дура, неделю сюда таскалась, кошку твою паршивую вычесывала, полы вам намывала, спину сорвала, пытаясь уют создать… а мне теперь выговаривают в моем же присутствии?!
Марк тут же растерялся, словно снова стал провинившимся школьником. Он виновато шагнул к матери и обнял её за вздрагивающие плечи:
— Ну мам, ну перестань, не плачь. Спасибо тебе огромное, мы очень ценим. Просто Алиса устала с самолета, перелет долгий, мы не спали…
В этот самый момент Галина Петровна, уткнувшись в плечо сына, чуть повернула голову. Она подняла глаза и посмотрела прямо на Алису. Никаких слез там не было и в помине. В её взгляде читалась холодная, торжествующая ухмылка хищника, почуявшего слабость. Она едва заметно, медленно кивнула, как бы говоря: «Смотри, дорогая. Плакать можешь сколько угодно, но здесь решаю я».
Последовавшие за этим три месяца превратились для Алисы в ад тихой, методичной экспансии. Они с Марком часто уезжали: то на свадьбу к друзьям в другой город, то в короткие рабочие командировки. И каждый раз, под железобетонным предлогом присмотра за кошкой, Галина Петровна проникала в их крепость, оставляя свои метки.
Алиса вернулась из изматывающей поездки в Питер. Вечером, разбирая комод в спальне, она замерла. Два комплекта её самого дорогого, тончайшего кружевного белья бесследно исчезли. Она перерыла все ящики, корзину для белья, полки в ванной.
— Марк, ты не видел мои вещи? — напряженно спросила она, выходя в гостиную.
— Какие, Лис?
— Черное и изумрудное белье. Французское. Оно всегда лежало в нижнем ящике комода.
— Может, в стирке? Или ты его с собой в Питер брала и там забыла?
— Нет. Я всё проверила. Оно пропало из закрытого ящика. Твоя мать была здесь вчера, Марк.
Марк тяжело вздохнул и раздраженно нахмурился:
— Алиса, ты серьезно? Ты обвиняешь мою маму в краже твоих трусов? Лис, это уже какая-то паранойя. Зачем пожилой женщине твое белье? Она взрослая, верующая женщина, в конце концов!
Вечером того же дня Галина Петровна заглянула к ним «на чай с пирожками». Когда Марк вышел на балкон покурить, она, убедившись, что дверь плотно закрыта, наклонилась к Алисе. Запах ландышей ударил в нос. Свекровь прошептала, и её голос походил на сухое шуршание змеиной чешуи:
— Такое белье, деточка, носят только женщины определенного поведения. В порядочной семье, где чтут традиции, таким срамным тряпкам не место. Я их сожгла на даче. Тебе нужно быть скромнее и заниматься домом, если хочешь удержать моего сына.
И снова — тот самый кивок. И короткая, сухая, торжествующая ухмылка. Алиса задохнулась от возмущения, она открыла рот, чтобы закричать, высказать всё этой женщине в лицо, но щелкнула балконная дверь — вошел Марк. Свекровь тут же отстранилась и сладко защебетала о новом рецепте яблочного пирога.
Через месяц Алиса не досчиталась фотографий. В спальне, на её прикроватной тумбочке, стояло их свадебное фото в серебряной рамке. Это был единственный снимок, где Алиса искренне, беззаботно улыбалась, прижимаясь к Марку и чувствуя себя абсолютно защищенной. Вернувшись поздно вечером из офиса, она увидела на месте рамки зияющую пустоту.
— Разбилось, — просто, будничным тоном сказала Галина Петровна по телефону, когда Алиса позвонила ей, дрожа от гнева. — Я просто протирала пыль, локтем задела, рамка хлипкая оказалась. Осколки были такие мелкие, пришлось всё выбросить вместе с фотографией, чтобы вы не порезались. Зато я принесла вам прекрасную картину из бисера, я сама вышивала!
Алиса медленно зашла в гостиную. Все их немногочисленные совместные фото с Марком были либо сдвинуты в тень за книги, либо вовсе заменены на старые детские фотографии Марка. На них он был маленьким пухлым мальчиком, сидящим на коленях у матери, полностью зависимым и принадлежащим только ей. Алиса была методично стерта из интерьера собственного дома. Она физически ощутила, как снова становится сиротой из детдома — бесправной гостьей, тенью в чужом пространстве.
Апогей наступил через две недели. Алиса долго копила деньги и наконец купила коллекционное издание книг по истории архитектуры — пять тяжелых, роскошных томов в черных минималистичных обложках. Это была её профессиональная гордость. Она бережно расставила их в гостиной на главной, самой видной полке.
Вернувшись из очередной двухдневной командировки, она нашла полку пустой.
— Ой, Алисочка, — ласково пропела свекровь, заглянувшая вечером «просто поздороваться и занести блинчиков». — Я тут посмотрела… эти твои черные книги такие мрачные, прям как на кладбище. И занимают столько места! Я их пока в гараж к нам отвезла, в коробку сложила. Маркуша поможет потом на дачу отвезти, там почитаешь, если захочешь. А здесь я поставила свою коллекцию фарфоровых чашек. Смотри, как мило и живенько!
И снова — тот самый кивок. И довольная, почти дьявольская улыбка человека, знающего свою безнаказанность.
На дорогой дизайнерской полке плотным рядом стояли старые, пыльные, безвкусные чашки с облезлой позолотой. Алиса смотрела на них и чувствовала, как внутри, с сухим хрустом, что-то окончательно ломается. Галина Петровна не просто переставляла вещи. Она не боролась за уют. Она методично, шаг за шагом уничтожала Алису как личность, вытесняла её, заменяя её личное пространство своим.
— Вы не имели права, — неестественно тихо, почти шепотом сказала Алиса, глядя сквозь свекровь.
— Что ты там бормочешь, дорогая? — Галина Петровна прищурила глаза, готовясь к атаке.
— Вон из моего дома. Отдайте ключи сейчас же.
Галина Петровна театрально ахнула и прижала пухлую руку к сердцу. Злорадная ухмылка мгновенно исчезла, уступив место маске мученицы.
— Марк! Маркуша, иди сюда скорее! — заголосила она на всю квартиру. — Твоя жена… она выгоняет меня на улицу! Меня, твою мать, которая всю душу, всё здоровье вложила в ваш уют!
Марк прибежал из ванной, на ходу вытирая руки полотенцем. Конфликт был долгим, громким и безобразным. Марк метался по комнате, разрываясь между любовью к бледной, молчаливой жене и вбитым с детства сыновним долгом. Галина Петровна сидела на диване и надрывно рыдала, хватаясь за грудь и вызывая у себя пугающую одышку.
В итоге, после часа уговоров и корвалола, ключи так и остались лежать в сумочке свекрови — «на всякий случай, Алиса, ну пойми, вдруг вы закроетесь, и кому-то станет плохо, кто вам поможет?». Марк настоял на этом, чтобы успокоить бьющуюся в истерике мать.
Алиса замолчала. Она больше не произнесла ни слова. Она перестала спорить и что-то доказывать. Она, как архитектор, ясно поняла одну вещь: открытая лобовая война абсолютно бесполезна, пока Марк ослеплен токсичной «добротой» своей матери. Нужен был другой чертеж. Иная стратегия.
Алиса замолчала. Она больше не произнесла ни слова в защиту своих уничтоженных вещей. Она поняла то, что должен понимать любой хороший стратег: открытая война абсолютно бесполезна, пока противник контролирует территорию, а твой союзник — Марк — ослеплен «добротой» матери. Как архитектор, чей проект столкнулся с непреодолимым сопротивлением грунта, Алиса просто сменила чертеж.
Шанс выпал через долгий, изматывающий месяц. Галина Петровна слегла с гипертоническим кризом. Ничего критически опасного, но перестраховщики-врачи настояли на двух неделях в стационаре для полного обследования.
Перед тем как уехать в больницу, она драматично всучила Марку свои ключи — «просто на всякий случай, сыночек, мало ли что с квартирой случится без меня». Марк, совершенно не придав этому значения, по возвращении небрежно кинул звенящую связку на комод в прихожей. И благополучно о ней забыл.
А вот Алиса — нет.
Она дождалась вечера. Как только Марк ушел в ванную и шум воды в душе стал ровным, она начала действовать. Её руки совершенно не дрожали. Движения были четкими, выверенными. Она взяла тяжелую связку ключей, накинула легкий плащ прямо поверх домашней одежды и бесшумно выскользнула из квартиры.
— Сделаем за пять минут, девушка, — буркнул мастер.
Алиса смотрела, как визжит станок, вытачивая зубцы. Когда мастер протянул ей готовый дубликат, металл был еще теплым. Алиса сжала его в кулаке. Это был не просто ключ. Это был её личный скальпель для вскрытия чужой реальности. Вернувшись домой задолго до того, как Марк вышел из ванной, она положила его связку точно на то же место, миллиметр в миллиметр.
На следующий день Алиса позвонила в бюро и бесстрастным голосом взяла неделю отпуска за свой счет, сославшись на «непредвиденные семейные обстоятельства». Начальник, знавший её трудоголизм, даже не стал задавать вопросов.
— Ну что, Галина Петровна, — тихо, почти ласково прошептала Алиса, глядя на свое отражение в зеркале перед выходом. — Посмотрим, как вам понравится «чужая помощь».
Дом свекрови был идеальным воплощением её душного, давящего характера. Квартира была перегружена мелкими деталями, заставлена тяжелой советской мебелью, хрусталем и «ценными» безделушками. Стены пестрели фотографиями в массивных золоченых рамах. Здесь пахло старой пудрой, корвалолом и тем самым приторным парфюмом. Каждый предмет в этих стенах громко кричал о значимости хозяйки, требуя к себе уважения.
Алиса переступила порог и щелкнула замком. В квартире стояла густая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем больших настенных часов в гостиной.
— Я пришла убраться, мама, — вслух произнесла Алиса.
Она начала с кухни. Это была элегантная, выверенная месть за её оскверненные специи. Алиса не стала ничего ломать или выбрасывать еду — это было бы слишком примитивно. Она поступила как архитектор: она изменила логику пространства. Алиса пересыпала все крупы в банки без опознавательных знаков, поменяв их местами. Соль отправилась в банку из-под сахара, а сахар — в солонку. Уксус оказался на полке с подсолнечным маслом.
Она знала физиологию: мышечная память — самая сильная вещь в организме. Галина Петровна, хозяйничающая здесь тридцать лет, будет по привычке, не глядя, тянуть руку вправо за любимой чашкой, а встретит пустоту. Потянется влево за солью — и испортит суп сахаром. Это вызывает мгновенный микро-стресс. А тысячи таких невидимых микро-стрессов, накапливаясь изо дня в день, ведут прямиком к безумию.
Затем она перешла в гостиную, к знаменитым фарфоровым «Пастушкам». Алиса аккуратно, кончиками пальцев, сняла их с полки. Пять, десять, пятнадцать фарфоровых уродцев с застывшими, мертвыми улыбками. Она не разбила ни одного. Она просто стерла их из этого мира, спрятав в самые неожиданные, абсурдные места. Одну аккуратно опустила на дно сливного бачка унитаза — вода надежно заглушит любой звук. Другую засунула в глубокую коробку из-под старых, давно не носимых зимних сапог. Третью протолкнула глубоко за обшивку тяжелого дивана.
Но главным, разрушительным ударом должны были стать фотографии.
Алиса методично сняла со стен все портреты Галины Петровны. Сняла все фото маленького Марка. Гвоздики аакуратно вытащила, а отверстия зашпаклевала раствором попадающим в цвет стен 1 в 1. После этого она взяла влажную тряпку и тщательно, вытела обои в тех местах, где висели рамки, чтобы не осталось даже выцветшего квадратного контура. Доказательства их существования были уничтожены. Сами фотографии она аккуратно сложила стопкой и засунула в самый дальний, пыльный угол антресоли, завалив старыми пододеяльниками.
Самым тонким, издевательским ходом стала спальня. Алиса знала, что свекровь маниакально гордится своим идеальным порядком в бельевом шкафу. Алиса переложила всё. Она создала новую систему — абсолютно абсурдную, непостижимую для любого здорового ума. Теплые шерстяные носки она распихала между кухонными полотенцами. Шелковые ночные сорочки аккуратно свернула и спрятала в нижний ящик письменного стола, прямо поверх папок с документами на квартиру.
Через две недели он с мужем сидела на кухне.
— Она так ждет выписки, места себе не находит, — говорил Марк, уплетая мясо по-французски. — Скучает по своему дому до слез. Говорит, что только в своих стенах чувствует себя настоящей хозяйкой.
— Конечно, дорогой, — мягко отвечала Алиса, заботливо подливая ему горячий чай. — Дом — это самое важное для женщины. Дом — это отражение её души.
Она чувствовала внутри странный, опьяняющий подъем. Её внутренний «Призрак» — маленькая девочка из детдома — больше не плакал от бессилия. Теперь этот призрак направлял её твердую руку. Алиса больше не была той забитой сиротой, у которой любой мог безнаказанно забрать любимую куклу. Она эволюционировала. Она стала архитектором хаоса.
Утром в день долгожданной выписки Алиса проснулась раньше обычного и приготовила Марку его любимый завтрак — сырники с ванилью. Она выглядела невероятно свежей, отдохнувшей и умиротворенной.
— Марк, я тут подумала ночью… — начала она нежным голосом, аккуратно помешивая кофе в его чашке. — Давай мы заберем маму вместе? И знаешь что... давай сделаем ей настоящий сюрприз! Приедем в её квартиру пораньше и уберемся перед её приездом. Потратим пару часов, вылижем всё, пыль протрем. Чтобы она сразу почувствовала: мы её очень любим и ждем.
Марк замер, так и не донеся вилку с сырником до рта. В его глазах блеснули слезы благодарности.
— Алиса… У тебя просто золотое сердце. Господи, прости меня, — он потянулся через стол и крепко накрыл её прохладную ладонь своей. — Прости, что я сомневался в тебе, когда вы тогда ругались из-за тех дурацких книг и белья. Я видел, как тебе было больно и обидно, но ты… ты оказалась выше всего этого. Ты настоящая святая, Лис.
Если бы Марк только догадывался, что его «святая» жена только что закончила проектировать идеальную камеру одиночного заключения для рассудка его матери...
— Ну что, едем? — кротко улыбнулась Алиса.
Они приехали в квартиру Галины Петровны за три часа до того, как нужно было ехать в больницу. Для Марка это была просто «совместная уборка». Но Алиса блестяще использовала это время, чтобы заложить фундамент своей постановки. Она стратегически направляла внимание мужа.
— Марк, помоги мне протереть этот комод, — просила она, водя тряпкой по абсолютно пустой столешнице, где раньше стояли фото. — Слушай, а стена над ним такая пустая и скучная. Может, подарим маме сюда какую-нибудь красивую картину на Новый год?
— Отличная идея, — соглашался Марк, бросая взгляд на чистые обои. После ремонта сделанного лет десять назад, он крайне редко навещал мать в ее квартире, да и сама Галина Петровна редко звала его в гости, предпочитая визиты на его территорию. И Алиса прекрасно знала это.
Они вместе протирали полки в серванте, где больше не было никаких пастушек, и Марк собственными глазами видел эту пустоту, не осознавая, что чего-то не хватает. Ловушка захлопнулась.
Спустя три часа машина Марка мягко затормозила у подъезда. Галина Петровна сидела на переднем сиденье, неестественно прямая и напряженная. Её лицо, чуть побледневшее и осунувшееся после больничной еды, всё равно сохраняло выражение величественного, царственного страдания. Она чувствовала себя победоносным полководцем, который после вынужденного изгнания возвращается в свою законную цитадель.
Алиса тихо сидела сзади. В зеркало заднего вида она то и дело ловила подозрительные, колючие взгляды свекрови.
— Ох, Маркуша, — тяжело, с надрывом вздохнула Галина Петровна, когда сын бережно помогал ей выйти из машины. — Слава Богу, я наконец-то дома. В этой больнице всё такое… чужое, казенное. Надеюсь, вы тут без меня не сильно всё запуском покрыли?
— Мама, обижаешь! Мы там всё до блеска вычистили! — бодро отрапортовал Марк, доставая её сумки. — Алиса сама предложила. Ты свой дом просто не узнаешь. Блестит!
Когда они поднялись на этаж, Алиса безупречно играла роль идеальной, заботливой невестки. Она ласково придерживала свекровь под локоть, помогая ей переступить порог квартиры.
— Ну вот вы и дома, Галина Петровна, — сладко пропела Алиса, помогая ей снять пальто. — Проходите в гостиную. Посмотрите, как мы тут всё вылизали к вашему приезду. Чистота, дышится легко, правда?
Свекровь, поправляя прическу, сделала три уверенных шага в свою гостиную. И вдруг замерла, словно налетела на невидимую бетонную стену.
Её взгляд, как по команде, метнулся к стене над комодом.
— Где… — её голос внезапно дал петуха и прозвучал сипло, жалко. — Где портрет Николая?
— Кого, мама? — рассеянно спросил Марк, занося в комнату пакеты с лекарствами.
— Портрет отца! Он всегда висел здесь, прямо над комодом! — Галина Петровна ткнула дрожащим, унизанным золотыми кольцами пальцем в идеально чистую, пустую стену. Её грудь начала тяжело вздыматься.
Марк, который в последние годы редко гостил у матери и не помнил деталей её интерьера, подошел ближе и внимательно посмотрел на обои. Никаких следов.
— Мам, ты чего? Ты, наверное, перепутала? Может, он в спальне висит?
— Он висел здесь, Марк!! — истерично вскрикнула свекровь, хватаясь за воротник блузки. Она резко обернулась к невестке. — Алиса! Что ты сделала с фотографией моего покойного мужа?!
Алиса отшатнулась, прижав руки к груди. Она посмотрела на свекровь с нескрываемым, блестяще сыгранным испугом и глубокой жалостью.
— Галина Петровна, Господь с вами… О чем вы говорите? Мы зашли сегодня утром — здесь было абсолютно пусто. Я еще подумала, как хорошо, что стена свободная, не давит. Марк, милый, мы же вместе здесь пыль протирали пару часов назад, ты же сам видел?
— Ну да, — уверенно подтвердил Марк, нахмурившись. Он ясно помнил этот момент. — Мы стену обсуждали. Мам, мы ничего не трогали, честно.
Галина Петровна смертельно побледнела. Мелкая дрожь пробежала по её рукам. Она в панике обвела комнату взглядом и бросилась к стеклянному серванту.
— Пастушки… Мои антикварные фарфоровые пастушки!! Алиса, верни их сейчас же, воровка!
Алиса медленно, словно боясь резких движений сумасшедшей, подошла к Марку и испуганно, до побеления костяшек, вцепилась в его руку. На её глазах выступили совершенно натуральные слезы.
— Марк… мне страшно, — прошептала она дрожащим голосом, прячась за его плечо. — О чем она говорит? Какие пастушки? Здесь были абсолютно пустые полки. Я их лично протирала при тебе. Ты же помнишь, я еще спросила, не купить ли нам сюда какие-нибудь живые цветы в горшках, чтобы не было так мрачно и пусто?
— Помню, видел, — голос Марка стал суровым и жестким. Иллюзия Алисы сработала безупречно. — Мам, прекрати этот цирк немедленно. Я был тут с Алисой почти три часа. Мы убирались ради тебя. Никакого фарфора на этой полке в помине не было. Ты, наверное, перед больницей сама их припрятала куда-то, чтобы не разбились? А из-за стресса и давления забыла?
— Я не прятала!! — взвизгнула свекровь, в ужасе хватаясь за голову обеими руками. Её идеальная укладка растрепалась. — Они стояли здесь! Я с них пыль сдувала каждое утро! Она… Марк, сыночек, не слушай её, она дьявол! Она стирает мой дом! Она хочет свести меня с ума!
— Мама, это уже переходит все границы! — рявкнул Марк, теряя остатки терпения. — Алиса взяла отпуск за свой счет, чтобы отмыть твою квартиру к выписке! Она слова дурного про тебя не сказала! Она ни одной твоей вещи не коснулась без меня, мы всё делали вместе! Ты обвиняешь её в чем?! В том, что вещи взяли и испарились в воздухе?!
— Да!! Куда она дела мои вещи?!
— Хватит! — Марк со стуком поставил стакан с водой на стол. Его лицо потемнело. — Мама, послушай себя. У тебя галлюцинации. Ты видишь вещи, которых здесь нет, и кричишь на людей, которые о тебе заботятся. Врачи предупреждали, что после криза могут быть осложнения на сосуды головного мозга. Это микроинсульт. Или, не дай Бог, деменция. Я прямо сейчас звоню твоему лечащему врачу. Я думаю, тебе нужно снова ложиться в клинику. На этот раз — в неврологию.
Галина Петровна, как подкошенная, тяжело опустилась на кухонный табурет. Вся её властность исчезла, оставив лишь сдувшуюся, испуганную старую женщину. Она тяжело дышала, с ужасом глядя на Алису.
Алиса стояла за широкой спиной мужа, в полной безопасности.
И в этот самый момент, когда Марк раздраженно отвернулся к окну, доставая мобильный телефон и набирая номер, Алиса сделала это!!!
Она посмотрела прямо в воспаленные, бегающие глаза свекрови. Её лицо, секунду назад полное сострадания и испуга, неуловимо изменилось. Мышцы расслабились, губы дрогнули, и лицо превратилось в маску ледяной, хирургической ненависти со злой, торжествующей ухмылкой.
Алиса медленно, с наслаждением, торжественно кивнула. Точно тот самый кивок. Короткий и сухой. Кивок абсолютной власти, которым свекровь мучила её месяцами.
А затем она одними губами, четко артикулируя каждый слог, но не издав ни единого звука, произнесла:
— Никто. Тебе. Не поверит.