Тут нациналисты-монархисты вытащил старый «баян» — письмо Горького к Ромену Роллану с критикой Крупской:
"Дело в том, что жена Ленина, человек по природе неумный, страдающий базедовой болезнью и, значит, едва ли нормальный психически, составила индекс контрреволюционных книг и приказала изъять их из библиотек. Старуха считает такими книгами труды Платона, Декарта, Канта, Шопенгауэра, Спенсера, Маха, Евангелие, Талмуд, Коран, книги Ипполита Тэна, В. Джемса, Гефдинга, Карлейля, Метерлинка, Ницше, О. Мирбо, Л. Толстого и еще несколько десятков таких же «контрреволюционных» сочинений".
Оставим пока эмоциональную состовляющую в стороне (а Горький был человек эмоциональный с резкими сменами настроения) и разберемся с фактами.
Первый вопрос: откуда у Горького информация о том, что Крупская запрещает книги? Отвечает сам писатель в письме к Ходасевичу:
«Из новостей, ошеломляющих разум, могу сообщить, что в „Накануне“ напечатано: „Джиоконда, картина Микель-Анджелло“, а в России Надеждою Крупской и каким-то М. Сперанским запрещены для чтения...»
Как видите, Горький, который живет в Германии, получает информацию из газеты сменовеховцев, выходящей в Берлине. А что с действительностью?
В 1923 г. «Красная новь» выпустила брошюру, которая состоит из двух частей: собственно инструкции, подписанной председателем Главполитпросвета Н. Ульяновой (Н. К. Крупской) и зам. зав. Главлитом М. Сперанским, и приложенного к ней Указателя — списка книг, подлежащих изъятию из библиотек, без всяких атрибутов того, кем список создан. Почти весь тираж брошюры был уничтожен через неделю после выхода.
Причина?
Вот официальный документ:
«Записка Н. К. Крупской в коллегию Наркомпроса РСФСР о необходимости внесения изменений в инструкцию о пересмотре книжного состава библиотек к изъятию контрреволюционной и антихудожественной литературы.
Не позднее 17 сентября 1923 г.
"Я подписала инструкцию о пересмотре книжного состава библиотек и изъятии контрреволюционной и вредной литературы. Список же книг, подлежащих изъятию, я не видела и считаю его совершенно недопустимым.
1. Я считаю, что книг по философии изымать из библиотек не следует. По языку эти книги предназначаются совсем не для массового читателя, ему недоступны. Надо только обязать наряду с этими книгами иметь Маркса, Энгельса и пр. Непонятно, почему именно эти авторы не допускаются, а допускаются их ученики и последователи и целый ряд философов, не менее их вредных.
2. Книжки Джемса очень много дают, и если Джемса не следует вводить как обязательный учебник, то это не значит, чтобы эта книжка была бесполезна. И почему изымается Джемс, а не десятки худших книг по психологии?
3. По этике я решительным образом против изъятия Кропоткина, Л. Толстого, Поссе. Думаю, что их сочинения дают толчок самостоятельной мысли, заставляют всматриваться в жизнь. Толстовство же маложизненно, и бояться распространения толстовства смешно. Не к чему изымать также Рескина, Ницше, Карлейля.
4. Список книг по религии мал до смешного. Изъять надо весь отдел, а не полтора десятка книг.
5. Непонятно, почему изымается только Гессен. Мало ли либералов писало книжки. Надо тогда изъять все книжки по праву, например, Дайси; надо изъять опять-таки сотни. Но к чему это? Какая в этих книгах опасность? Неужели не нашлось других книг для изъятия?
6. Запрещать Алтаеву, которая в 17-м году работала в «Солдатской правде», сочувствуя коммунистам, и пр., дико просто. Кто же остается? Алтаевой книжки очень хороши, в общем, гораздо лучше многого из той макулатуры, которая теперь издается Госиздатом сплошь и рядом.
7. Рубрика «детские издательства, не внушающие доверия»: неясно, что же предлагается — все книги этих издательств изъять из обращения?
Вообще список составлен крайне небрежно и убого. Что значит: запрещается Фонвизин — новые светские романы. Разве Фонвизин жив, разве он писал раньше духовные книги? Или это другой Фонвизин?
Предлагаю список задержать или поместить «разъяснение» в Еженедельнике.
Н. Крупская»
В связи с запиской Н. К. Крупской коллегия Наркомпроса 17 сентября 1923 г. решила приостановить действие инструкции и пересмотреть список книг, подлежащих изъятию в массовых библиотеках.
И еще: «изъятие» согласно инструкции подразумевало «передачу данных книг в центральные библиотеки для включения в фонды специального хранения». Так что с «сжиганием книг» (о чем пишут многие авторы) фальсификаторы прокололись.
P.S. ну и об эмоциях Максима Горького и его отношение к Надежде Крупской.
Из письма Горького Крупской в 1930 г.:
"Дорогая Надежда Константиновна - сейчас кончил читать Ваши воспоминания о Вл[адимире] Ильиче, - такая простая, милая и грустная книга. (Это о книге "Н.К.Крупская. Воспоминания о Ленине"). Захотелось отсюда, издали пожать Вам руку и - уж, право, не знаю, - сказать Вам спасибо, что ли, за эту книгу? Вообще - сказать что-то, поделиться волнением, которое вызвали Ваши воспоминания... и всю ночь я думал о том: «Какой светильник разума угас, какое сердце биться перестало!». Очень ярко вспомнился визит мой в Горки, летом, кажется, 20-го г.; жил я в то время вне политики, по уши в «быту» и жаловался В.И. на засилие мелочей жизни. Говорил, между прочим, о том, что, разбирая деревянные дома на топливо, ленинградские рабочие ломают рамы, бьют стёкла, зря портят кровельное железо, а у них в домах - крыши текут, окна забиты фанерой и т.д. Возмущала меня низкая оценка рабочими продуктов своего же труда. «Вы, В.И., думаете широкими планами, до Вас эти мелочи не доходят». Он - промолчал, расхаживая по террасе, а я - упрекнул себя: напрасно надоедаю пустяками. А после чаю пошли мы с ним гулять, и он сказал мне: «Напрасно думаете, что я не придаю значения мелочам, да и не мелочь это - отмеченная Вами недооценка труда, нет, конечно, не мелочь: мы - бедные люди и должны понимать цену каждого полена и гроша. Разрушено - много, надобно очень беречь всё то, что осталось, это необходимо для восстановления хозяйства. Но - как обвинишь рабочего за то, что он ещё [не] осознал, что он уже хозяин всего, что есть? Сознание это явится - не скоро, и может явиться только у социалиста»... Не знаю человека, у которого анализ и синтез работали бы так гармонично... Дальнозорок был. Беседуя со мной на Капри о литературе тех лет, замечательно метко характеризуя писателей моего поколения, беспощадно и легко обнажая их сущность, он указал и мне на некоторые существенные недостатки моих рассказов, а затем упрекнул: «Напрасно дробите опыт ваш на мелкие рассказы, вам пора уложить его в одну книгу, в какой-нибудь большой роман»....
Вот так всегда он был на удивительно прямой линии к правде, всегда всё предвидел, предчувствовал.
Впрочем - что ж я Вам говорю это, Вам, которая всю жизнь шли рядом с ним и знаете его лучше, чем я и все вообще люди.
Будьте здоровы, дорогая Надежда Константиновна. Крепко жму Вашу руку, товарищески обнимаю.
А. Пешков".