— Юля, не плачь, ну что ты как маленькая, — голос Анны Ивановны доносился из детской, приторный такой, с фальшивой лаской. — Подумаешь, картинки. Мы зато теперь стенку отмоем, цветочки повесим. Красиво же будет, по-человечески.
Я замерла в прихожей, даже сапоги не сняла. В нос ударил запах хлорки и какой-то дешёвой лавандовой отдушки. В сумке тяжелел ноутбук — я только что с годового отчёта, голова гудит, в висках стучит. Захожу в комнату к дочери и вижу: Юлька, ей четырнадцать, сидит на кровати, плечи трясутся. А на полу — месиво. Её постеры с какими-то рок-группами, фотографии с друзьями, гирлянды, которые мы вместе вешали в прошлом октябре — всё сорвано, скомкано и запихнуто в огромный чёрный пакет для мусора.
— Что здесь происходит? — я поставила сумку на пол. Слышу, как мой собственный голос звучит будто из подвала.
Свекровь обернулась. В руках тряпка, лицо раскрасневшееся, довольное.
— Ой, Леночка, пришла! А я тут порядок навожу. Глянь, сколько хлама у ребёнка накопилось. Дышать же нечем было! Стены все в скотче, срамота одна. Я вот всё отодрала, сейчас мылом пройдёмся, и будет свежесть.
— Мам, она и мой дневник взяла... — всхлипнула Юля, глядя на меня совершенно дикими глазами. — Он на столе лежал.
Анна Ивановна даже не смутилась.
— Ну и взяла. Пролистала, чтобы понять, чем голова забита. Там одни глупости, Лена. Какие-то мальчики, страдания. Я его прибрала, потом дочитаю — обсудим.
В этот момент у меня внутри что-то очень тихо, но окончательно лопнуло. Знаете, как тонкая струна на гитаре — «дзинь» и тишина.
Анна Ивановна жила у нас восемь месяцев. Сначала — «на две недели, пока в её квартире ремонт после залива». Потом — «ой, что-то сердце покалывает, боюсь одна оставаться». Мой муж, Паша, только разводил руками: «Лен, ну это же мама. Она старенькая, ей скучно».
Скучно ей не было. Она за три недели переставила всю посуду на кухне так, что я по утрам не могла найти турку. Она перестирала мои кашемировые свитера на шестидесяти градусах, превратив их в одежду для пупсов. Она заглядывала в нашу спальню без стука в семь утра, чтобы «просто спросить, будем ли мы оладушки».
Паша этого всего не замечал. Он приходил поздно, ел оладушки и говорил: «Видишь, как здорово, мама помогает». А то, что за эту «помощь» я платила своим спокойствием, никого не волновало.
— Выйдите из комнаты, Анна Ивановна, — сказала я.
— Чего? — она замерла с тряпкой. — Лена, ты чего это? Я же как лучше...
— Выйдите. Из. Комнаты. Сейчас же.
Она что-то пробурчала про неблагодарность, но вышла, шлёпая своими мягкими тапками по паркету. Я закрыла дверь, села рядом с Юлькой и просто обняла её. Мы молчали минут десять. Я чувствовала, как её горячие слёзы впитываются в мой пиджак.
— Мам, я не хочу, чтобы она здесь была, — прошептала дочь. — Она заходила, когда я переодевалась. Она говорит, что я толстая и крашусь как... нехорошая женщина.
— Больше не будет, — пообещала я. И сама удивилась тому, насколько спокойно это прозвучало.
В семь вечера пришел Паша. Весёлый, с пакетом апельсинов. Из кухни уже несло жареными котлетами и луком — свекровь готовила свою фирменную жирную зажарку, от которой у меня потом изжога до утра.
— О, девчонки, привет! — Паша заглянул на кухню. — Чего такие хмурые? Мам, привет, чем пахнет вкусно?
— Да вот, Пашенька, Лена на меня накричала, — Анна Ивановна сразу включила режим «умирающий лебедь». Голос дрожит, глаза на мокром месте. — Я в детской порядок хотела сделать, а она меня как собаку выставила. И Юленька на меня волком смотрит. Видно, лишняя я тут, обуза...
Паша нахмурился, глянул на меня:
— Лен, ну ты чего? Мама же помочь хотела. Из-за плакатов скандал устраивать? Это же бумага.
Я допила свой чай. Поставила чашку на стол — аккуратно, без стука.
— Паш, иди сюда. На минуту.
Мы вышли в коридор. Я достала из ящика комода связку ключей.
— Что это? — не понял муж.
— Это ключи от квартиры твоей мамы. Те самые, которые лежали у нас «на всякий случай». Значит так. Сейчас ровно в 20:00 за Анной Ивановной приедет грузовое такси. Я его уже вызвала через приложение. Семьсот пятьдесят рублей, я оплатила.
Паша уставился на меня так, будто я заговорила на китайском.
— Какое такси? Лен, ты в уме? Куда она поедет на ночь глядя?
— Домой, Паша. В свою двухкомнатную квартиру на проспекте Ленина. Там уже полгода живут квартиранты, я знаю. Студенты-заочники. Я сегодня позвонила их агенту, через которого вы сдавали. Оказывается, они съехали ещё неделю назад, Анна Ивановна об этом знала и им даже залог вернула. Но нам ничего не сказала. Хотела здесь остаться «насовсем».
Муж открыл рот, закрыл. Посмотрел в сторону кухни, откуда доносилось всхлипывание свекрови.
— Лен, ну это жестко. Ночь, вещи... Давай завтра?
— Нет. Не завтра. И не через неделю. Прямо сейчас. Юля в истерике, я на грани развода. Если она останется здесь ещё на одну ночь, я соберу вещи и уйду сама. Но квартиру мы будем делить долго и нудно, ты же знаешь, как я умею работать с документами.
Я прошла на кухню. Анна Ивановна сидела у окна, картинно прижимая к груди полотенце.
— Собирайтесь, Анна Ивановна. Такси будет через полчаса.
Она вскочила. На лице — ни следа слёз, только чистая ярость.
— Ты! Да как ты смеешь! Это квартира моего сына! Паша, скажи ей!
Паша стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Он выглядел как мальчик, которого застукали за курением за гаражами.
— Мам... ну, правда. Лена права, ты же про квартиру промолчала. И в Юлину комнату зря полезла. Давай, я помогу сумки донести. Там недолго ехать, минут двадцать.
— Ты предатель! — взвизгнула она. — Под каблук залез! Тряпка!
Она металась по квартире, хватая свои вещи. В сумки летело всё: халаты, шампуни, недовязанный шарф. Она специально громко хлопала дверцами шкафов. Юля вышла из комнаты и молча смотрела, как бабушка застегивает сапоги.
— Ну и живите в своём болоте! — выкрикнула Анна Ивановна уже у порога. — Посмотрим, как вы без меня запоете! Через неделю прибежите, просить будете, чтоб борща сварила!
— Не прибежим, — сказала я.
Когда дверь за ней закрылась, в квартире стало... оглушительно тихо. Паша ушел вниз, помогать с сумками. Юля подошла ко мне, ткнулась лбом в плечо.
— Мам, а папа не уйдет?
— Не уйдет, — вздохнула я. — Ему просто нужно время, чтобы понять, что он взрослый мужчина, а не дополнение к маме.
Паша вернулся через полчаса. Сел на кухне, долго смотрел на котлеты и сковородку с остывшей, заплывшей жиром зажаркой. Я взяла её и вывалила всё содержимое в мусорное ведро. Прямо на глазах у него.
— Завтра закажем пиццу, — сказала я. — А сейчас давай просто посидим в тишине.
Он промолчал. Но руку мою взял. Сжал пальцы — крепко, до хруста. Наверное, это было «прости» на его языке.
Прошел месяц. Сначала Анна Ивановна не брала трубку. Потом начала звонить Паше три раза в день — то давление, то кран потек, то скучно. Он ездит к ней по выходным. Чинит краны, возит продукты. Приходит от неё выжатый как лимон, но молчит.
В прошлую субботу она позвонила мне.
— Леночка, я тут варенье сварила, абрикосовое. Заедешь?
— Нет, Анна Ивановна, спасибо. У нас свои планы. Паша в воскресенье заберет.
Она помолчала. В трубке было слышно, как работает её телевизор — вечное ток-шоу про суды и разводы.
— Ну, как знаешь. Юльке привет передавай. Стены-то отмыли?
— Отмыли, — ответила я. — И новые плакаты повесили.
Больше она советов не дает. По крайней мере, мне. В квартиру мы её больше не приглашаем — даже на чай. Юля стала спокойнее, перестала дергаться от каждого шороха в коридоре.
А я... я наконец-то хожу по своей кухне и точно знаю, где лежит моя любимая турка. Это, оказывается, такое простое, но совершенно бесценное чувство — быть хозяйкой в собственном доме. И никакое абрикосовое варенье этого не заменит.