— Ты что творишь? — голос Тамары Петровны звенел от возмущения. — Это же моя квартира! Моя!
Марина стояла посреди комнаты, сжимая в руках связку ключей. Руки не дрожали. Впервые за семь лет — не дрожали.
— Была ваша. А теперь — наша.
Три месяца назад всё было иначе. Три месяца назад Марина и подумать не могла, что способна произнести эти слова вслух.
Всё началось с телефонного звонка в обычный вторник.
Марина возвращалась с работы, когда зазвонил телефон. На экране высветилось: «Свекровь».
— Мариночка, доченька, — голос Тамары Петровны был сладким, как переспелая дыня. — Ты же завтра не работаешь?
— Работаю. У меня смена до шести.
— Ой, как жалко. А я думала, ты заедешь, поможешь мне с уборкой. Спина что-то совсем разболелась, сил нет.
— Тамара Петровна, я после смены еле ноги волочу. Может, Слава заедет?
— Славочка занят, ты же знаешь. У него проект важный.
Марина знала. У Славы всегда был важный проект. Или срочное совещание. Или встреча с партнёрами. А у неё, медсестры в поликлинике, — только смены по двенадцать часов и вечное «Мариночка, выручи».
— Хорошо. Заеду после работы.
— Вот умница! И продуктов захвати, ладно? Творожок мой любимый, хлеб бездрожжевой, ну ты знаешь.
Марина знала. Знала наизусть список из пятнадцати пунктов, который менялся в зависимости от настроения свекрови.
Вечером она ввалилась в квартиру с тяжёлыми сумками. Тамара Петровна сидела на диване перед телевизором, вполне бодрая.
— О, пришла! Ставь на кухню. И окна надо бы помыть, я не дотягиваюсь.
— Вы же говорили — уборка.
— А окна — это не уборка? — свекровь подняла бровь. — Что-то ты сегодня колючая какая-то.
Марина промолчала. Сняла куртку и пошла за тряпкой.
Дома её встретил Слава — в тренировочных штанах, с тарелкой пельменей на коленях.
— Ты где была? Восьмой час уже.
— У твоей мамы. Окна мыла.
— А-а, — он кивнул и переключил канал. — Ужинать будешь?
Марина посмотрела на раковину, полную грязной посуды. На разбросанные по полу носки. На мужа, который за семь лет не научился даже чашку за собой помыть.
— Буду.
Она достала из холодильника остатки вчерашнего супа. Подогрела. Села за стол одна — Слава уже досматривал какую-то передачу.
Когда-то было иначе. Когда-то он встречал её с цветами, водил в кино, говорил, что она лучшая. Когда-то Тамара Петровна улыбалась и называла её «наша Мариночка». А потом они поженились.
В субботу Марина мечтала выспаться. Не получилось.
В семь утра зазвонил телефон. Тамара Петровна.
— Доченька, беда! Холодильник потёк! Вода по всей кухне!
Марина подскочила на кровати. Слава рядом даже не пошевелился.
— Сейчас приедем.
— Да Славочку не буди, он же устаёт на работе. Ты сама справишься.
Через час Марина стояла на коленях на кухне у свекрови, вытирая воду. Холодильник, как выяснилось, не потёк — просто забилось дренажное отверстие. Пять минут работы. Но раз уж приехала...
— Пол бы ещё помыть, раз уж мокрый. И плиту заодно. И в ванной кран капает, посмотри.
Марина смотрела. Чинила. Мыла. Драила. К обеду спина гудела, а от химии щипало руки.
— Вот спасибо, — Тамара Петровна милостиво кивнула. — Обедать будешь?
— Нет, спасибо. Домой поеду.
— Как знаешь. Только в четверг заедь, мне к врачу надо, сопровождение нужно.
— А Слава?
— У него же проект.
В понедельник на работе Марину отозвала в сторону старшая медсестра Людмила Фёдоровна — женщина шестидесяти лет с добрыми глазами и острым языком.
— Ты что такая замученная? Как привидение ходишь.
Марина хотела отмахнуться, но вместо этого вдруг выпалила всё. Про свекровь, про мужа, про выходные, которых у неё не было уже полгода.
Людмила Фёдоровна слушала молча. Потом спросила:
— А ты пробовала отказать?
— Как я откажу? Она же... ну...
— Что — она? Руки-ноги есть? Голова работает?
— Работает. Ещё как.
— Тогда почему ты, а не сын её родной?
Марина открыла рот и закрыла. Не нашлась что ответить.
— Знаешь, — Людмила Фёдоровна вздохнула, — я сорок лет в медицине. Насмотрелась всякого. И вот что скажу: есть люди, которые реально помощь нужна. А есть те, кто просто привык на чужом горбу выезжать. Ты разницу понимаешь?
Марина понимала. Но понимать — это одно. А делать — совсем другое.
В четверг она повезла Тамару Петровну к врачу. Очередь на три часа, душный коридор, жёсткие стулья.
— Мне воды принеси, — командовала свекровь. — И пирожок какой-нибудь. Только не с капустой, я капусту не люблю.
Марина сходила в буфет. Принесла воду и пирожок с яблоком.
— С яблоком? Я же сладкое не ем! Ты что, не знаешь?
— Вы сказали — не с капустой.
— Могла бы догадаться!
Рядом сидела женщина примерно ровесница Тамары Петровны. Посмотрела сочувственно, покачала головой.
После приёма свекровь повеселела — врач ничего серьёзного не нашёл.
— Ну вот, говорила же — здоровая я! Это ты меня всё нервируешь своими отговорками.
— Какими отговорками?
— Ну как какими? То работа у тебя, то устала. А я одна сижу, никому не нужная.
— Вы не одна. У вас Слава есть.
— Славочка занят. Он мужчина, у него дела. А ты — женщина. Должна понимать.
Марина промолчала. Всю дорогу до дома свекрови молчала. И когда та попросила «зайти на минутку, чаю попить» — тоже молча согласилась.
«Минутка» растянулась на два часа. Чай, разговоры, жалобы на соседей, на погоду, на правительство. Когда Марина наконец вырвалась, на улице уже темнело.
Дома Слава смотрел футбол.
— Ты где была?
— Твою маму к врачу возила.
— А, ну да. Она звонила, говорила всё нормально.
— Слава, — Марина села напротив, заслонив телевизор. — Нам надо поговорить.
— Щас, второй тайм начинается.
— Слава!
Он посмотрел на неё с раздражением.
— Ну что?
— Я больше не могу. Каждую неделю твоя мама. Каждые выходные. Я устала.
— Ну и что ты предлагаешь? Бросить её?
— Нет. Я предлагаю тебе тоже участвовать. Это твоя мама.
— У меня работа.
— У меня тоже работа!
— Ты не сравнивай. — Слава откинулся на диван. — Я зарабатываю, обеспечиваю семью. А ты в поликлинике копейки получаешь.
Марина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Тихо, без звука. Просто — оборвалось.
— То есть мой труд не считается?
— Я не это имел в виду.
— А что ты имел в виду?
Слава отвернулся к телевизору.
— Давай потом поговорим. Гол пропущу.
В субботу Марина не поехала к свекрови. Впервые за полгода.
Телефон зазвонил в девять утра.
— Мариночка, ты едешь?
— Нет, Тамара Петровна. Сегодня не могу.
— Как не можешь? А кто мне поможет? Мне надо на рынок, тяжёлые сумки...
— Попросите Славу.
Повисла пауза. Потом голос свекрови стал ледяным:
— Славочка занят. Ты же знаешь.
— Значит, сходите завтра. Или закажите доставку.
— Что?!
— До свидания, Тамара Петровна.
Марина положила трубку. Руки тряслись, но на душе было странно легко.
Через десять минут позвонил Слава.
— Ты что творишь? Мама в истерике!
— Твоя мама — твоя забота.
— Ты с ума сошла?
— Нет. Я пришла в себя.
Следующие две недели были адом. Тамара Петровна звонила по пять раз в день. То плакала, то кричала, то давила на жалость. Слава ходил хмурый, огрызался.
— Из-за тебя у меня на работе проблемы. Не могу сосредоточиться.
— А до этого мог?
— Что ты имеешь в виду?
— То, что твои проекты как-то не мешали тебе футбол каждый вечер смотреть.
Он ушёл спать в другую комнату. Марина лежала одна, смотрела в потолок и думала — правильно ли она делает?
На третью неделю позвонила Людмила Фёдоровна.
— Как ты там?
— Выживаю.
— Молодец. Держись. Первое время всегда тяжело, когда границы ставишь. Но потом легче станет.
— А если не станет?
— Станет. Или ты поймёшь, что пора менять не только границы.
Перелом случился неожиданно.
В воскресенье Марина убирала квартиру, когда в замке повернулся ключ. На пороге стояла Тамара Петровна — с сумкой в руках и решительным лицом.
— Раз гора не идёт к Магомету...
— Как вы вошли?
— У меня ключи, забыла? Это же я вам эту квартиру подарила.
— Не подарили. Помогли с первоначальным взносом. Ипотеку мы сами выплатили.
Тамара Петровна прошла мимо, не разуваясь.
— Детали. Главное — без меня бы ничего не было. И где благодарность?
Марина смотрела на грязные следы на полу, который только что помыла. На свекровь, расположившуюся на диване как хозяйка. На своё отражение в зеркале — усталое, замученное.
— Тамара Петровна. Выйдите.
— Что?
— Выйдите из моего дома.
— Твоего? — свекровь рассмеялась. — Да это мой дом! Мои деньги!
— Ваш взнос мы вернём. До копейки. А сейчас — выйдите.
— Да ты совсем обнаглела! Славочка, ты слышишь?!
Слава выглянул из комнаты. Посмотрел на мать, на жену. Несколько секунд молчал, потом сказал тихо:
— Мам. Правда, иди домой.
— Что?!
— Ты же без предупреждения. Нельзя так.
Тамара Петровна вскочила. Лицо побагровело.
— Вот значит как! Родную мать выгоняете! После всего, что я для вас сделала!
— Мы не выгоняем. Мы просим приходить по договорённости. Как все нормальные люди.
— Нормальные люди?! Да я вам... я...
Она не договорила. Схватила сумку и выбежала, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.
Марина и Слава остались стоять в тишине.
— Ты встал на мою сторону, — сказала Марина.
— Да.
— Почему?
Слава потёр лицо руками. Сел на диван, туда, где только что сидела его мать.
— Я три недели думал. Смотрел, как ты держишься. Как мама истерит. И вдруг понял — ты ни разу не попросила ничего невозможного. Просто — нормального отношения.
— И?
— И я понял, что мама... она всегда такая была. Просто я не замечал. Или не хотел замечать.
Марина села рядом. Не близко, но и не далеко.
— Что теперь?
— Не знаю. Но одно точно — по-старому не будет.
Следующие два месяца они учились жить по-новому. Слава стал сам навещать мать — раз в неделю, по субботам. Иногда Марина ездила с ним, но только когда сама хотела.
Тамара Петровна поначалу бунтовала. Звонила, жаловалась соседкам, грозила «лишить наследства». Потом притихла. А потом — впервые за семь лет — позвонила Марине и сказала:
— Я тут пирог испекла. Яблочный, твой любимый. Может, заедете?
Марина чуть не выронила телефон.
— Мой любимый?
— Ну да. Ты же яблочный любишь? Или я путаю?
Она не путала. Просто раньше никогда не спрашивала.
В субботу они приехали втроём — Слава, Марина и непривычная тишина вместо напряжения.
Тамара Петровна накрыла стол. Пирог, чай, даже салфетки достала праздничные.
— Проходите, садитесь. Как дорога?
— Нормально, — Слава сел за стол, посмотрел на мать удивлённо. — Мам, ты чего это?
— Ничего. Соскучилась просто.
Марина поймала её взгляд — непривычно мягкий, почти виноватый. Тамара Петровна отвела глаза первой.
— Я тут думала много. Пока одна сидела. — Она помолчала. — Может, я и перегибала палку. Иногда.
— Иногда? — Слава хмыкнул.
— Ну ладно, часто. — Свекровь вздохнула. — Просто одиноко мне было после отца. А вы рядом. Вот и цеплялась.
Марина не знала, что ответить. Столько лет обид, усталости, невысказанных слов — и вдруг это.
— Мы не бросаем вас, — сказала она наконец. — Просто хотим и своей жизнью жить. Это возможно — одновременно.
Тамара Петровна кивнула. Вытерла глаза уголком фартука.
— Да понимаю я. Теперь понимаю.
Пирог оказался вкусным. Чай — крепким. А разговор — первым нормальным за семь лет.
По дороге домой Слава вёл машину молча. Потом вдруг сказал:
— Знаешь, я тебе должен.
— Что должен?
— Не знаю, как назвать. Но если бы ты тогда не встала — ничего бы не изменилось. Мы бы так и жили. Ты — загнанная. Я — слепой. Мама — в своём мире.
Марина смотрела на дорогу. На вечернее небо. На руки мужа на руле — те самые руки, которые раньше только пульт от телевизора держали.
— Ты изменился.
— Пытаюсь.
— Я заметила.
Он улыбнулся — впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.
— Может, в отпуск съездим? Ты же хотела на море.
— Хотела. Три года назад.
— Значит, три года я тебе задолжал. Поедем на три недели.
Марина рассмеялась. Впервые за долгое время — легко и свободно.
За окном мелькали огни города. Впереди был обычный вечер, обычная жизнь. Но она уже не казалась такой тяжёлой.
Потому что Марина наконец поняла: её жизнь — это её выбор. Не свекрови. Не мужа. Её собственный.
И этот выбор она сделала правильно.
Всё началось с телефонного звонка в обычный вторник.
Марина возвращалась с работы, когда зазвонил телефон. На экране высветилось: «Свекровь».
— Мариночка, доченька, — голос Тамары Петровны был сладким, как переспелая дыня. — Ты же завтра не работаешь?
— Работаю. У меня смена до шести.
— Ой, как жалко. А я думала, ты заедешь, поможешь мне с уборкой. Спина что-то совсем разболелась, сил нет.
— Тамара Петровна, я после смены еле ноги волочу. Может, Слава заедет?
— Славочка занят, ты же знаешь. У него проект важный.
Марина знала. У Славы всегда был важный проект. Или срочное совещание. Или встреча с партнёрами. А у неё, медсестры в поликлинике, — только смены по двенадцать часов и вечное «Мариночка, выручи».
— Хорошо. Заеду после работы.
— Вот умница! И продуктов захвати, ладно? Творожок мой любимый, хлеб бездрожжевой, ну ты знаешь.
Марина знала. Знала наизусть список из пятнадцати пунктов, который менялся в зависимости от настроения свекрови.
Вечером она ввалилась в квартиру с тяжёлыми сумками. Тамара Петровна сидела на диване перед телевизором, вполне бодрая.
— О, пришла! Ставь на кухню. И окна надо бы помыть, я не дотягиваюсь.
— Вы же говорили — уборка.
— А окна — это не уборка? — свекровь подняла бровь. — Что-то ты сегодня колючая какая-то.
Марина промолчала. Сняла куртку и пошла за тряпкой.
К позднему вечеру окна сияли чистотой. А Марина сидела на кухне у свекрови, глядя на свои красные от воды руки. Тамара Петровна заглянула мимоходом.
— Чаю налить?
— Нет, спасибо. Домой поеду.
— Ну смотри. И в субботу приезжай пораньше, надо картошку перебрать в погребе. Проросла вся, а мне туда спускаться тяжело.
Марина кивнула. Что ещё она могла сделать?
Дома её встретил Слава — в тренировочных штанах, с тарелкой пельменей на коленях.
— Ты где была? Восьмой час уже.
— У твоей мамы. Окна мыла.
— А-а, — он кивнул и переключил канал. — Ужинать будешь?
Марина посмотрела на раковину, полную грязной посуды. На разбросанные по полу носки. На мужа, который за семь лет не научился даже чашку за собой помыть.
— Буду.
Она достала из холодильника остатки вчерашнего супа. Подогрела. Села за стол одна — Слава уже досматривал какую-то передачу.
Когда-то было иначе. Когда-то он встречал её с цветами, водил в кино, говорил, что она лучшая. Когда-то Тамара Петровна улыбалась и называла её «наша Мариночка». А потом они поженились.
Свадьба была скромной — Тамара Петровна настояла. «Зачем тратить деньги на глупости? Лучше на квартиру отложите». Марина мечтала о белом платье и танцах до утра, но промолчала. Тогда она ещё верила, что свекровь желает им добра.
Первый год прошёл относительно спокойно. Тамара Петровна звонила раз в неделю, приезжала по праздникам. Марина старалась — готовила её любимые блюда, улыбалась, поддерживала разговоры о здоровье и соседях.
Всё изменилось, когда они купили квартиру.
Квартиру нашли хорошую — двушка в новом доме, недалеко от метро. Денег на первоначальный взнос не хватало. Тамара Петровна предложила помочь.
— Возьмите, дети, — она протянула конверт с деньгами. — Мне много не надо, а вам пригодится.
Марина не хотела брать. Чувствовала подвох. Но Слава уже благодарил мать, уже обнимал, уже обещал вернуть при первой возможности.
— Какой вернуть! — отмахнулась Тамара Петровна. — Это же для семьи. Для внуков будущих.
Внуков не случилось. Пока не случилось. А вот напоминания о «помощи» начались сразу.
— Мариночка, помоги с занавесками. Помнишь, я вам на квартиру давала? Не чужие же люди.
— Мариночка, съезди за лекарствами. Я же вам помогала, когда нужно было.
— Мариночка, посиди со мной, одиноко. Столько для вас сделала, а вы и заехать не можете.
Это «я вам помогала» звучало в каждом разговоре. Как напоминание. Как долговая расписка. Как цепь, которую невозможно разорвать.
В субботу Марина мечтала выспаться. Не получилось.
В семь утра зазвонил телефон. Тамара Петровна.
— Доченька, беда! Холодильник потёк! Вода по всей кухне!
Марина подскочила на кровати. Слава рядом даже не пошевелился.
— Сейчас приедем.
— Да Славочку не буди, он же устаёт на работе. Ты сама справишься.
Через час Марина стояла на коленях на кухне у свекрови, вытирая воду. Холодильник, как выяснилось, не потёк — просто забилось дренажное отверстие. Пять минут работы. Но раз уж приехала...
— Пол бы ещё помыть, раз уж мокрый. И плиту заодно. И в ванной кран капает, посмотри. И картошку в погребе, помнишь? Я же просила.
Марина смотрела. Чинила. Мыла. Драила. Спускалась в сырой погреб, перебирала проросшие клубни, выносила гнилые. К обеду спина гудела, а от химии и земли щипало руки.
— Вот спасибо, — Тамара Петровна милостиво кивнула. — Обедать будешь?
— Нет, спасибо. Домой поеду.
— Как знаешь. Только в четверг заедь, мне к врачу надо, сопровождение нужно. И в аптеку потом, рецепт отоварить.
— А Слава?
— У него же проект.
По дороге домой Марина остановилась у торгового центра. Зашла в кафе, заказала кофе. Сидела у окна, смотрела на проходящих людей и думала — как она оказалась в этой точке? Когда её жизнь превратилась в бесконечное служение чужим желаниям?
Она вспомнила себя десять лет назад. Молодая, энергичная, с планами и мечтами. Хотела путешествовать, учиться, открыть своё дело. А вместо этого — смены в поликлинике, готовка, уборка, свекровь. День за днём, год за годом.
Кофе остыл. Марина допила его холодным и поехала домой — к новой порции посуды в раковине.
В понедельник на работе Марину отозвала в сторону старшая медсестра Людмила Фёдоровна — женщина шестидесяти лет с добрыми глазами и острым языком.
— Ты что такая замученная? Как привидение ходишь.
Марина хотела отмахнуться, но вместо этого вдруг выпалила всё. Про свекровь, про мужа, про выходные, которых у неё не было уже полгода. Про картошку в погребе. Про окна. Про вечное «я же вам помогала».
Людмила Фёдоровна слушала молча. Потом спросила:
— А ты пробовала отказать?
— Как я откажу? Она же... ну...
— Что — она? Руки-ноги есть? Голова работает?
— Работает. Ещё как.
— Тогда почему ты, а не сын её родной?
Марина открыла рот и закрыла. Не нашлась что ответить.
— Знаешь, — Людмила Фёдоровна вздохнула, — я сорок лет в медицине. Насмотрелась всякого. И вот что скажу: есть люди, которым реально помощь нужна. А есть те, кто просто привык на чужом горбу выезжать. Ты разницу понимаешь?
Марина понимала. Но понимать — это одно. А делать — совсем другое.
— У меня свекровь была, — продолжила Людмила Фёдоровна. — Царствие ей небесное, конечно. Но при жизни — тот ещё подарок. Первые пять лет я терпела, как ты. А потом сказала мужу: или мы живём своей жизнью, или расходимся. Знаешь, что он выбрал?
— Что?
— Меня выбрал. И мать его смирилась. Не сразу, со скандалами, но смирилась. Потому что поняла — или так, или никак.
Марина думала об этом разговоре весь день. И весь вечер. И всю ночь.
В четверг она повезла Тамару Петровну к врачу. Очередь на три часа, душный коридор, жёсткие стулья.
— Мне воды принеси, — командовала свекровь. — И пирожок какой-нибудь. Только не с капустой, я капусту не люблю. И журнал купи, скучно сидеть. И позвони Славе, спроси, как дела.
Марина выполняла команды одну за другой. Принесла воду. Купила пирожок с яблоком.
— С яблоком? Я же сладкое не ем! Ты что, не знаешь?
— Вы сказали — не с капустой.
— Могла бы догадаться! Семь лет в семье, а до сих пор не знаешь, что я люблю!
Рядом сидела женщина примерно ровесница Тамары Петровны. Посмотрела сочувственно, покачала головой. Когда свекровь отлучилась в туалет, наклонилась к Марине.
— Дочка, ты это... не давай себя в обиду. Я таких видела — они добрых людей сжирают и не замечают.
Марина только кивнула. Слова застряли в горле.
После приёма свекровь повеселела — врач ничего серьёзного не нашёл. Рекомендовал больше гулять и меньше нервничать.
— Ну вот, говорила же — здоровая я! Это ты меня всё нервируешь своими отговорками.
— Какими отговорками?
— Ну как какими? То работа у тебя, то устала. А я одна сижу, никому не нужная. Думаешь, мне легко? После того, как отец ваш ушёл, я совсем одна осталась.
Отец «ушёл» пятнадцать лет назад. С тех пор Тамара Петровна жила на две пенсии — свою и по потере кормильца. Жила, надо сказать, неплохо: квартира, дача, сбережения. Одиночество её было скорее привычкой, чем реальностью.
— Вы не одна. У вас Слава есть.
— Славочка занят. Он мужчина, у него дела. А ты — женщина. Должна понимать.
Марина промолчала. Всю дорогу до дома свекрови молчала. И когда та попросила «зайти на минутку, чаю попить» — тоже молча согласилась.
«Минутка» растянулась на два часа. Чай, разговоры, жалобы на соседей, на погоду, на правительство, на молодёжь, на цены. Когда Марина наконец вырвалась, на улице уже темнело, а в душе копилась глухая, тяжёлая усталость.
Дома Слава смотрел футбол. Как всегда.
— Ты где была?
— Твою маму к врачу возила.
— А, ну да. Она звонила, говорила всё нормально.
— Слава, — Марина села напротив, заслонив телевизор. — Нам надо поговорить.
— Щас, второй тайм начинается.
— Слава!
Он посмотрел на неё с раздражением.
— Ну что?
— Я больше не могу. Каждую неделю твоя мама. Каждые выходные. Я устала. Понимаешь? Устала.
— Ну и что ты предлагаешь? Бросить её?
— Нет. Я предлагаю тебе тоже участвовать. Это твоя мама, не моя. Твоя ответственность.
— У меня работа.
— У меня тоже работа! Двенадцать часов на ногах!
— Ты не сравнивай. — Слава откинулся на диван. — Я зарабатываю, обеспечиваю семью. А ты в поликлинике копейки получаешь. Моя зарплата в три раза больше.
Марина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Тихо, без звука. Просто — оборвалось и упало куда-то вниз, в темноту.
— То есть мой труд не считается?
— Я не это имел в виду.
— А что ты имел в виду?
Слава отвернулся к телевизору.
— Давай потом поговорим. Гол пропущу.
Марина встала. Молча ушла на кухню. Долго стояла у окна, глядя на вечерний город. Огни машин, освещённые окна, чужие жизни за стёклами. Где-то там люди ужинали вместе, разговаривали, смеялись. А она стояла одна на тёмной кухне и чувствовала себя совершенно чужой в собственном доме.
В субботу Марина не поехала к свекрови. Впервые за полгода.
Телефон зазвонил в девять утра.
— Мариночка, ты едешь? Я жду уже. Надо на рынок съездить, тяжёлые сумки таскать не могу.
— Нет, Тамара Петровна. Сегодня не могу.
— Как не можешь? А кто мне поможет? Ты же обещала!
— Я не обещала. Попросите Славу.
Повисла пауза. Потом голос свекрови стал ледяным:
— Славочка занят. Ты же знаешь. У него важные дела.
— Значит, сходите завтра. Или закажите доставку. Сейчас это просто — через приложение.
— Что?! Какое приложение? Я в этих ваших телефонах ничего не понимаю!
— До свидания, Тамара Петровна.
Марина положила трубку. Руки тряслись, но на душе было странно легко. Как будто сняли тяжёлый рюкзак, который она несла много лет и уже перестала замечать его вес.
Через десять минут позвонил Слава.
— Ты что творишь? Мама в истерике! Рыдает в трубку!
— Твоя мама — твоя забота.
— Ты с ума сошла? Она пожилой человек!
— Ей шестьдесят два года. У неё всё работает. Она прекрасно справлялась сама, пока мы не поженились.
— Это другое!
— Это то же самое. — Марина говорила спокойно, хотя сердце колотилось. — Я больше не собираюсь быть бесплатной прислугой. Ни для неё, ни для тебя.
— Что значит — для меня?!
— То и значит. Посмотри на раковину. На пол. На корзину с бельём. Когда последний раз ты хоть что-то делал по дому?
Слава замолчал. Марина слышала его дыхание в трубке — тяжёлое, злое.
— Мы ещё поговорим, — сказал он наконец и отключился.
Следующие две недели были адом. Тамара Петровна звонила по пять раз в день. То плакала, то кричала, то давила на жалость. Рассказывала, как ей плохо, как она не спит ночами, как сердце болит от такого отношения.
— Я же вам квартиру помогла купить! — повторяла она снова и снова. — Без меня бы ничего у вас не было! А вы так со мной!
Слава ходил хмурый, огрызался на каждое слово.
— Из-за тебя у меня на работе проблемы. Не могу сосредоточиться, мать постоянно звонит.
— А до этого мог? — Марина посмотрела ему в глаза. — До этого ты прекрасно сосредотачивался. На футболе. На сериалах. На своих друзьях.
— Что ты имеешь в виду?
— То, что твои проекты как-то не мешали тебе футбол каждый вечер смотреть. И в бар по пятницам ходить. И в компьютер играть до двух ночи.
Он ушёл спать в другую комнату. Марина лежала одна, смотрела в потолок и думала — правильно ли она делает? Не рушит ли семью собственными руками?
Но потом вспоминала картошку в погребе. Окна. Бесконечные списки поручений. Презрительный взгляд свекрови: «Маловато насобирала». И понимала — нет, семью рушит не она. Семью рушили давно и методично. Просто она только сейчас это увидела.
На третью неделю позвонила Людмила Фёдоровна.
— Как ты там?
— Выживаю. Еле-еле.
— Молодец. Держись. Первое время всегда тяжело, когда границы ставишь. Все вокруг привыкли, что ты удобная, послушная. А тут вдруг — нет. Это как землетрясение для них.
— А если станет только хуже?
— Может и стать. Но тогда ты хотя бы будешь знать правду. Кто рядом с тобой и почему.
Перелом случился неожиданно.
В воскресенье Марина убирала квартиру, когда в замке повернулся ключ. На пороге стояла Тамара Петровна — с сумкой в руках и решительным лицом.
— Раз гора не идёт к Магомету... — она вошла без приглашения, оставляя грязные следы на свежевымытом полу. — Придётся Магомету идти к горе.
— Как вы вошли?
— У меня ключи, забыла? Это же я вам эту квартиру подарила. Имею право войти когда хочу.
— Не подарили. Помогли с первоначальным взносом. Ипотеку мы сами выплатили. Пять лет платили.
Тамара Петровна прошла мимо, не разуваясь, и села на диван.
— Детали. Главное — без меня бы ничего не было. Вы бы до сих пор в общаге ютились. И где благодарность? Где уважение к матери?
Марина смотрела на грязные следы на полу. На свекровь, расположившуюся как хозяйка. На своё отражение в зеркале напротив — усталое, но уже не такое забитое, как раньше.
— Тамара Петровна. Выйдите.
— Что?
— Выйдите из моего дома. Пожалуйста.
— Твоего? — свекровь рассмеялась. — Да это мой дом! Мои деньги здесь! Моя помощь!
— Ваш взнос мы вернём. До копейки. А сейчас — выйдите. Вы пришли без приглашения.
— Да ты совсем обнаглела! Славочка, ты слышишь?! Иди сюда, посмотри, что твоя жена творит!
Слава выглянул из комнаты. Посмотрел на мать — возмущённую, красную от гнева. На жену — спокойную, решительную. Несколько секунд молчал, и Марина видела, как в его голове что-то происходит. Какой-то выбор. Какое-то решение.
— Мам, — сказал он наконец тихо. — Правда, иди домой.
— Что?!
— Ты же без предупреждения пришла. Так нельзя. Это наш дом.
Тамара Петровна вскочила. Лицо побагровело, руки затряслись.
— Вот значит как! Родную мать выгоняете! После всего, что я для вас сделала! Последнее отдавала, от себя отрывала!
— Мы не выгоняем. Мы просим приходить по договорённости. Как все нормальные люди делают. Позвонить, спросить, удобно ли.
— Нормальные люди?! Да я вам... я...
Она не договорила. Схватила сумку и выбежала, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла. По лестнице простучали её шаги, потом хлопнула дверь подъезда.
Марина и Слава остались стоять в тишине. За окном шумела улица, в соседней квартире работал телевизор. Обычные звуки обычного воскресенья. Но что-то изменилось — невидимо, но ощутимо.
— Ты встал на мою сторону, — сказала Марина.
— Да.
— Почему?
Слава потёр лицо руками. Прошёл к дивану, сел туда, где только что сидела его мать.
— Я три недели думал. Ночами не спал. Смотрел, как ты держишься. Как мама истерит. Сравнивал. И вдруг понял — ты ни разу не попросила ничего невозможного. Просто — нормального отношения. Просто — чтобы тебя видели. Слышали. Уважали.
— И?
— И я понял, что мама... она всегда такая была. С детства. Просто я не замечал. Или не хотел замечать, потому что так было удобнее.
Марина села рядом. Не близко, но и не далеко. Между ними ещё стояла стена — невидимая, но ощутимая.
— Что теперь?
— Не знаю. Но одно точно — по-старому не будет. Не хочу так больше жить.
Следующие два месяца они учились жить по-новому. Слава стал сам навещать мать — раз в неделю, по субботам. Иногда Марина ездила с ним, но только когда сама хотела и чувствовала силы.
Слава начал помогать по дому. Неуклюже сначала — путал режимы стирки, сжигал яичницу, мыл полы так, что оставались разводы. Но старался. Впервые за семь лет — старался по-настоящему.
Тамара Петровна поначалу бунтовала. Звонила, жаловалась соседкам, общим знакомым. Рассказывала всем, какая у неё неблагодарная невестка, как её бросили в старости, как никому она не нужна. Грозила «лишить наследства» и «проклясть».
Потом притихла. Звонки стали реже. Жалобы — тише. А однажды — впервые за семь лет — позвонила Марине и сказала странным, непривычно мягким голосом:
— Я тут пирог испекла. Яблочный, твой любимый. Может, заедете в воскресенье?
Марина чуть не выронила телефон от удивления.
— Мой любимый?
— Ну да. Ты же яблочный любишь? Или я путаю? Кажется, ты говорила как-то...
Она не путала. Марина действительно любила яблочный пирог, ещё с детства. Просто раньше Тамара Петровна никогда не спрашивала. Никогда не интересовалась, что любит невестка. Только командовала и требовала.
— Не путаете. Спасибо. Мы приедем.
В субботу они приехали втроём — Слава, Марина и непривычная тишина вместо напряжения. Обычно дорога к свекрови была молчаливой и тяжёлой. А сейчас Слава рассказывал что-то смешное с работы, Марина улыбалась, за окном мелькали осенние деревья.
Тамара Петровна встретила их у двери. Накрыла стол — пирог, чай, даже салфетки достала праздничные, которые обычно берегла для «особых случаев».
— Проходите, садитесь. Как дорога? Пробок не было?
— Нормально, — Слава сел за стол, посмотрел на мать с лёгким удивлением. — Мам, ты чего это?
— Ничего. Соскучилась просто. Давно не виделись по-человечески.
Марина поймала её взгляд — непривычно мягкий, почти виноватый. Тамара Петровна отвела глаза первой. Налила чай, положила на тарелки по куску пирога.
— Я тут думала много, — сказала она, глядя в свою чашку. — Пока одна сидела. Думала о разном. О прошлом. О том, как жизнь сложилась.
— Мам... — начал Слава, но она подняла руку.
— Дай договорю. Нечасто я такое говорю, сам знаешь. — Она помолчала. — Может, я и перегибала палку. Иногда.
— Иногда? — Слава хмыкнул, но беззлобно.
— Ну ладно, часто. — Тамара Петровна вздохнула. — Просто одиноко мне было после отца. Пятнадцать лет одна. Подруги кто разъехался, кто... ну, в общем. А вы рядом, молодые, здоровые. Вот и цеплялась. Как за соломинку.
Марина не знала, что ответить. Столько лет обид, усталости, невысказанных слов — и вдруг это признание. Такое неожиданное и такое запоздалое.
— Мы не бросаем вас, — сказала она наконец. — И никогда не бросали. Просто хотели и своей жизнью жить. Это возможно — одновременно. Помогать вам и жить своей жизнью.
Тамара Петровна кивнула. Вытерла глаза уголком салфетки — быстро, украдкой, чтобы не заметили.
— Да понимаю я. Теперь понимаю. Лучше поздно, чем никогда, говорят.
Пирог оказался вкусным — сочный, с корицей и ванилью. Чай — крепким, ароматным. А разговор — первым нормальным за семь лет. Без претензий, без манипуляций, без этого вечного «а я для вас столько сделала».
Просто мать, сын и невестка. За одним столом. Впервые — как семья.
По дороге домой Слава вёл машину молча. За окном темнело, зажигались фонари. Обычный осенний вечер.
— Знаешь, — сказал он вдруг, — я тебе должен.
— Что должен?
— Не знаю, как назвать. Извинения, наверное. За все эти годы. — Он помолчал. — Если бы ты тогда не встала на своём — ничего бы не изменилось. Мы бы так и жили. Ты — загнанная, измученная. Я — слепой и глухой. Мама — в своём мире, где все ей должны.
Марина смотрела на дорогу. На вечернее небо, затянутое облаками. На руки мужа на руле — те самые руки, которые раньше только пульт от телевизора держали, а теперь и посуду мыли, и полы протирали.
— Ты изменился, — сказала она.
— Пытаюсь. Каждый день пытаюсь. Не всегда получается, но...
— Я заметила. И ценю.
Он улыбнулся — впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему, как раньше, в те первые годы.
— Может, в отпуск съездим? На новогодние. Ты же хотела в горы — на лыжах покататься.
— Хотела. Пять лет назад.
— Значит, пять лет я тебе задолжал. Поедем на две недели. Сниму хороший отель, с видом на склон. Будем кататься, пить глинтвейн и ничего не делать.
Марина рассмеялась. Легко и свободно, как будто внутри распустился какой-то узел, который затягивался годами.
— А как же твоя мама? Она же одна на праздники останется.
— Она взрослый человек. Справится. К тому же, у неё соседка есть, Антонина Сергеевна. Они вместе в молодости работали. Может, помирятся наконец — они лет десять не разговаривают из-за какой-то ерунды.
За окном мелькали огни города. Впереди был обычный вечер, обычная жизнь. Но она уже не казалась такой тяжёлой, такой безнадёжной.
Потому что Марина наконец поняла главное: её жизнь — это её выбор. Не свекрови. Не мужа. Её собственный. И этот выбор она имеет право делать каждый день. В большом и в малом.
— Слав, — сказала она.
— М?
— Спасибо, что услышал. В конце концов.
Он протянул руку, накрыл её ладонь своей. Тёплой, надёжной. Такой, какой она была когда-то, в самом начале.
— Это тебе спасибо. За то, что не сдалась.
Машина свернула на их улицу. Впереди светились окна дома — их дома, где ждал ужин, уютный вечер и новая, другая жизнь. Жизнь, за которую не стыдно.
Марина смотрела на эти окна и улыбалась. Впервые за долгое время будущее не пугало. Оно манило.
И это было правильно.