20 лет один человек ломал судьбы женщин в маленьком белорусском городке. 20 лет он брал то, что хотел, и никто не мог его остановить. Партийный билет был крепче любого закона. Кабинет в райкоме надежнее любой крепости. 13 женщин молчали, потому что знали цену слов. Увольнение мужа, отчисление сына, разрушенная жизнь. Они молчали, пока одна учительница не решила, что молчание убивает сильнее, чем правда. Она купила кассетный магнитофон и начала записывать. Каждое слово, каждую угрозу, каждое унижение. Семь раз она приходила к нему и проходила через ад, держа в сумке включенный диктофон. Семь пленок, которые изменили все. Это история о том, как одна женщина победила систему, и какую цену она за это заплатила.
1984 год. Май. Небольшой городок в белорусской ССР, каких сотни. 15 тысяч жителей, один завод, три школы, райком партии в центре, памятник Ленину на площади. Тихое место, где все знают всех, где соседи здороваются через забор, где новости разносятся быстрее телефона. Галина Михайловна Соколова стояла у окна своей квартиры на третьем этаже пятиэтажки и смотрела на двор. Дети играли в войнушку у песочницы, бабушки сидели на лавочках, обсуждая, кто с кем и почему. Обычный майский вечер, теплый, пахнущий черемухой и свежей травой. Галине было 35. Среднего роста, русые волосы до плеч, серые глаза, простое лицо без косметики. Учительница русского языка и литературы в средней школе номер 2. 15 лет стажа. Хорошие показатели. Уважение коллег. Скромная квартира. Скромная жизнь. Скромные мечты.
Муж Сергей работал инженером на местном заводе сельхозтехники. Надежный, тихий, не пьющий мужчина, каких в те годы было не так много. Сын Антон учился на третьем курсе пединститута в Минске, приезжал раз в месяц с грязным бельем и пустым желудком. Обычная советская семья, таких миллионы. Вечерами Галина проверяла тетради, готовилась к урокам, читала. Любила классику: Толстого, Достоевского, Чехова. Иногда думала, что жизнь прошла мимо, что не случилось ничего особенного, никаких приключений. Только уроки, тетради, родительские собрания. Но это была спокойная жизнь, и спокойствие казалось счастьем.
В тот майский вечер в дверь позвонили. Галина открыла. На пороге стоял мальчишка лет 14 в пионерской форме.
— Соколова Галина Михайловна?
— Да, это я.
— Вам из райкома.
Он протянул конверт и убежал, не дожидаясь ответа. Галина закрыла дверь, посмотрела на конверт. Бумага плотная, казенная, печать райкома. Вскрыла. Внутри короткая записка, напечатанная на машинке. «Товарищ Соколова, явитесь 22 мая в 15 часов в райком партии, кабинет номер 3, для беседы по важному вопросу». Подпись, печать.
Сергей сидел на кухне, пил чай, читал газету. Галина показала ему записку. Он нахмурился.
— Что им от тебя надо?
— Не знаю, пишут важный вопрос.
— Ты же не в партии.
— В профсоюзе, но это не то.
Сергей отложил газету.
— Галя, не связывайся с партийными. Они опасны.
— Что значит не связывайся? Меня вызывают.
— Ну сходи, выслушай, но не соглашайся ни на что, не подписывай ничего.
— Зачем мне что-то подписывать?
— Мало ли, с них станется. Помнишь, как Петрова завучем делали? Вступила в партию, теперь на собраниях языком чешет.
Галина усмехнулась.
— Меня завучем не сделают, я не карьеристка.
— Вот и хорошо, тебе это не надо.
Они помолчали, за окном сгущались сумерки, во дворе замолкали детские голоса, зажигались окна в соседних домах. Обычный вечер обычной жизни, которая через неделю изменится навсегда. 22 мая. Галина встала пораньше, провела три урока, пообедала в учительской. Коллеги обсуждали летний отдых, кто куда едет, кто на дачу, кто к родителям в деревню. Галина молчала, думала о вызове в райком. Что им нужно? Может, правда завуча предлагать? Или новую методику внедрять? Или проверка какая? В 14.30 она вышла из школы. Шла медленно, до райкома 15 минут, спешить некуда. Погода стояла теплая, солнечная, люди ходили в легких куртках, на клумбах цвели тюльпаны. Галина свернула на главную улицу, прошла мимо гастронома, мимо почты, мимо Дома культуры.
Райком партии располагался в старом двухэтажном здании довоенной постройки. Колонны у входа, широкие ступени, герб СССР над дверью. Галина поднялась по ступеням, толкнула тяжелую дверь, вошла в вестибюль. Пахло казенно, канцелярией, табаком, карболкой. Гардеробщица дремала за стойкой. Галина прошла мимо, поднялась на второй этаж по скрипучей лестнице. Кабинет номер три находился в конце коридора. Галина остановилась у двери, поправила волосы, одернула юбку, постучала.
— Войдите, — сказал мужской голос, уверенный, привычный к власти.
Галина толкнула дверь и вошла. За массивным дубовым столом сидел мужчина лет 50, грузный, с круглым лицом и маленькими глазками. Виктор Петрович Кравцов, первый секретарь райкома. Все в городе знали это имя. 23 года на посту, абсолютная власть, слово, которое решало судьбы. Кто получит квартиру, кого примут на завод, кого повысят, кого уволят, он решал все. Кравцов был одет в хороший костюм, импортный, не советский пошив. На столе лежали папки с документами, стояли два телефона, пепельница с тлеющей сигарой. На стене портреты вождей – Ленин, Брежнев, Андропов. Ковер на полу, хрустальная люстра, книжный шкаф с полным собранием сочинений классиков марксизма, которые никто никогда не читал.
Кравцов поднял глаза, оглядел Галину медленно сверху вниз, задержался взглядом на груди, бедрах, ногах. Галина почувствовала, как кожа покрывается мурашками. Этот взгляд. Она знала такие взгляды. Мужские, оценивающие, голодные. Но не ожидала увидеть его здесь, в кабинете секретаря райкома.
— Соколова?
— Да, Виктор Петрович, я по вашему вызову.
— Садитесь, товарищ Соколова.
Он кивнул на стул перед столом. Галина села, сложила руки на коленях, держала спину прямо. Кравцов затянулся сигарой, выпустил дым, улыбнулся.
— Я вас давно хотел пригласить на разговор. Слышал много хорошего о вас. Отличный педагог, ученики любят, коллеги уважают.
— Спасибо. Скромничайте.
— Не стоит. В нашем городе таких специалистов немного. У нас есть предложение.
Галина насторожилась.
— Какое предложение?
— Нужен новый завуч в вашей школе. Петрова на пенсию уходит. Мы подумали о вас.
Галина помолчала.
— Завуч, административная работа, больше денег, но меньше времени на уроки, на учеников.
Она не была карьеристкой, не стремилась к должностям.
— Виктор Петрович, я подумаю, это серьезное решение.
— Конечно, конечно, думайте, но недолго. Учебный год кончается, нужно назначить до сентября.
Он снова затянулся, смотрел на нее, не отрываясь.
— Вы замужем, Галина Михайловна?
— Муж работает?
— На заводе, инженер.
— Хороший завод, перспективный. Слышал, скоро главного конструктора менять будут. Ваш супруг мог бы претендовать, если кто поддержит.
Галина поняла. Это намек, неприкрытый, грубый. Ты мне, я тебе.
— Виктор Петрович, я не совсем понимаю.
— Понимаете вы все, Галина Михайловна. Мы живем в обществе, где все строится на взаимопомощи. Ты мне помогаешь, я тебе помогаю. Ты соглашаешься на завуча, поддерживаешь линию партии, я помогаю твоему мужу расти по службе. Все просто.
— Но я не в партии.
— Это не проблема, вступите. Нужна рекомендация, я дам.
Галина молчала, не знала, что сказать. Кравцов встал из-за стола, обошел вокруг, подошел к окну.
— Вы красивая женщина, Галина Михайловна. Не замечали?
Она вздрогнула.
— Виктор Петрович, это неуместно.
— Почему неуместно? Мужчина может сделать женщине комплимент. Я ценю красоту, особенно в сочетании с умом. Такие женщины редкость.
Он подошел ближе, встал за ее спиной. Галина чувствовала его запах. Табак, одеколон, пот. Хотела встать, уйти, но страх сковал тело. Это секретарь райкома. Его нельзя обижать, нельзя грубить. Последствия могут быть страшными. Она сидела, вцепившись руками в край стула. Кравцов положил руку ей на плечо. Галина дернулась, но он сжал крепче.
— Не бойтесь, я не кусаюсь. Просто хочу, чтобы мы с вами стали ближе. Вы понимаете, о чем я?
Галина молчала.
— Вставайте, пошли к окну, покажу вам вид.
Он потянул ее за руку. Галина встала, ноги не слушались, в голове туман. Они стояли у окна. Внизу площадь, памятник Ленину, люди, машины, обычная жизнь. Кравцов обнял ее за талию.
— Видите площадь? Я здесь хозяин. Все, что вы видите, под моим контролем. Каждый человек внизу зависит от меня. И вы тоже.
Галина попыталась высвободиться, но он держал крепко.
— Виктор Петрович, отпустите, пожалуйста.
— Зачем? Мы же хорошо беседуем.
Дверь вдруг открылась. В кабинет вошла секретарша, женщина лет сорока с папкой в руках.
— Виктор Петрович, вам звонят из обкома.
Кравцов отпустил Галину, повернулся к секретарше.
— Скажи, перезвоню.
— Срочно, товарищ Климов, лично.
Кравцов поморщился.
— Хорошо, соедини.
Он сел за стол, взял трубку. Галина стояла у окна, тряслась, не могла успокоиться. Кравцов разговаривал, кивал, что-то записывал, не глядя на нее. Разговор длился минут пять. Галина стояла, не зная, уходить или ждать. Наконец он положил трубку, посмотрел на нее.
— Извините, Галина Михайловна, дела. Вы идите, подумайте о завуче. Приходите через неделю, обсудим детали.
— В то же время?
— Да, в пятницу, в 15.00. Приходите, не опаздывайте.
Галина кивнула, быстро вышла из кабинета, спустилась по лестнице, выбежала на улицу. Воздух свежий, чистый, она дышала жадно, как после погружения под воду. Домой она шла медленно, пыталась собрать мысли. Что это было? Домогательство? Или ей показалось? Может, он просто неловкий, не умеет общаться с женщинами? Нет, показалось не могло. Его руки на ее талии были реальными, его взгляд был реальным, его слова были реальными. Он хотел ее, это было очевидно. И он был уверен, что может взять, что никто не откажет секретарю райкома.
Вечером Галина ничего не сказала мужу. Сергей спросил, как прошла встреча. Она ответила:
— Предлагают завуча, я подумаю.
Он кивнул, вернулся к газете. Галина сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. Во дворе играли дети, смеялись, кричали. Обычный вечер обычной жизни. Она успокаивала себя. Может, больше не вызовут, может, это была просто беседа, и все закончится. Но глубоко внутри она знала. Это только начало.
Пятница наступила быстро, слишком быстро. Галина просыпалась каждую ночь, не могла спать, прокручивала в голове тот разговор, те прикосновения, тот взгляд. Может не пойти? Может соврать, что заболела? Но страх останавливал. Отказать секретарю райкома – это значит поставить крест на карьере, на работе, может даже на жизни в этом городе. В четверг вечером Сергей сказал:
— Завтра поеду в командировку на два дня, в Гомель, по делам завода.
Галина кивнула:
— Хорошо.
Внутри все сжалось, она осталась одна, некому рассказать, не с кем посоветоваться. Сын в Минске, подруги есть, но кому скажешь такое? Над тобой смеяться будут, скажут: «Возомнила, секретарь райкома на тебя позарился».
Пятница, 15 часов 00. Галина снова стоит у двери кабинета номер 3. Постучала, вошла. Кравцов сидел за столом, улыбнулся.
— А, Галина Михайловна, проходите, садитесь, я вас ждал.
Она села, руки снова сжались на коленях.
— Ну что, подумали о завуче?
— Подумала, Виктор Петрович, но я не уверена, что справлюсь.
— Почему? У вас опыт, образование, авторитет.
— Да, но административная работа – это не совсем мое.
Кравцов откинулся в кресле, закурил сигару.
— Галина Михайловна, давайте говорить откровенно. Я вам предлагаю не просто должность, я предлагаю возможность. Ваш муж – инженер, толковый, но без поддержки никуда не двинется. Ваш сын – студент, хорошо учится, но после института нужно распределение, нужна работа. Я могу помочь. Могу устроить так, что ваша семья заживет по-другому. Квартира побольше, машина, путевки в санаторий. Но для этого нужна взаимность.
Галина молчала.
— Что значит взаимность?
Кравцов усмехнулся.
— Вы умная женщина, сами понимаете. Я помогаю вам, вы помогаете мне.
— Я не понимаю, чем я могу помочь вам.
Он встал, обошел стол, подошел к двери, повернул ключ в замке. Щелкнул замок, звук, который Галина запомнит на всю жизнь.
— Виктор Петрович, что вы делаете?
— Обеспечиваю нам приватность. Не хочу, чтобы кто-то помешал нашему разговору.
Он подошел к ней, встал рядом, положил руку на ее плечо. Галина попыталась встать, но он надавил, усадил обратно.
— Сидите, не вставайте, мы еще не закончили.
Галина почувствовала панику, сердце колотилось, дыхание сбилось.
— Виктор Петрович, я должна идти, меня ждут дома.
— Никто вас не ждет. Ваш муж в командировке, я знаю.
— Как вы знаете?
— Я все знаю, Галина Михайловна. Я знаю все про всех в этом городе. Где работают, кто с кем спит, кто что говорит. У меня глаза и уши везде.
Он наклонился, лицо близко, пахнет табаком, коньяком. Она поняла. Он пьян. Не сильно, но достаточно, чтобы потерять остатки самоконтроля.
— Вы красивая, Галина Михайловна. Очень красивая. И я хочу вас. Прямо сейчас.
— Отпустите меня.
— Зачем? Мы же взрослые люди. Можем хорошо провести время.
— Я не хочу.
— Вы не спрашивайте себя, чего хотите. Вы подумайте, чего хочет ваша семья.
Он потянул ее за руку, заставил встать. Галина сопротивлялась, пыталась вырваться, но он был сильнее, намного сильнее.
— Тихо, тихо, не кричите, все равно никто не услышит. Стены толстые, дверь закрыта. Давайте по-хорошему, без глупостей. Я ненадолго, минут десять, и вы свободны. И взамен все, что хотите.
Галина била его руками, царапала, но он держал крепко, волок к дивану в углу кабинета. Кожаный диван, старый, скрипучий. Он толкнул ее, она упала. Попыталась подняться, но он навалился сверху, тяжелый, вонючий, мерзкий. Руки рвали блузку, пуговицы полетели на пол, юбка задравлась. Галина кричала, но звуки не выходили, в горле застрял ком. Десять минут ада. Может меньше, может больше. Время потеряло смысл. Боль, стыд, ужас. Все смешалось в один комок, который застрял где-то в груди и не давал дышать. Галина лежала на диване, смотрела в потолок, видела трещину, длинную, извилистую, и думала, как хорошо бы провалиться в эту трещину и исчезнуть.
Кравцов встал, оделся, поправил галстук, причесал волосы. Как ни в чем не бывало, будто ничего не случилось. Галина лежала, не двигалась, не могла пошевелиться. Он подошел к столу, налил коньяку в стакан, выпил залпом. Потом обернулся, посмотрел на нее.
— Вставайте, Галина Михайловна, одевайтесь, время позднее, вам домой пора.
Она медленно поднялась, собрала разорванную блузку, застегнула юбку, нашла туфли. Двигалась как автомат, мозг отключился, тело действовало само по себе. Кравцов смотрел, курил, улыбался довольной улыбкой хищника, сожравшего добычу.
— Галина Михайловна, одно важное замечание.
Она подняла глаза, посмотрела на него.
— Если кому-то расскажете, мужу, милиции, кому угодно, пожалейте. Я уволю вашего мужа, выгоню вашего сына из института, вас саму уволю, останетесь на улице. И никто вам не поверит. Кто поверит учительнице против секретаря райкома? Скажут, сама пришла, сама согласилась, сама хотела карьеру. Понимаете?
Галина кивнула, не говоря ни слова.
— Хорошо, что понимаете. Тогда идите домой, отдыхайте. И запомните, вы теперь моя. Когда я позову, придете. Без вопросов, без отговорок. Ясно?
Она снова кивнула.
— Прекрасно. Идите.
Он повернул ключ в замке, открыл дверь.
Галина вышла в коридор, спустилась по лестнице, вышла на улицу. Солнце светило, люди ходили, жизнь продолжалась, как ни в чем не бывало. Она шла домой, не видя дороги, не слыша звуков. Шла и повторяла про себя одно слово. Зачем? Зачем? Зачем? Дома она разделась, встала под душ, мыла тело горячей водой, терла мочалкой до крови, но грязь не смывалась. Грязь осталась внутри, в душе, навсегда. Потом легла на кровать, свернулась клубком и лежала так до утра, не плача, не двигаясь, просто лежала.
Утром вернулся Сергей, веселый, довольный, командировка прошла хорошо.
— Галя, ты чего такая? Заболела?
— Голова болит. Наверное, простыла.
— Ложись, отдыхай, я на работу.
Он ушел. Галина осталась одна, смотрела в потолок, думала, как жить дальше, зная, что в любой момент он позовет снова, и она придет, потому что выбора нет.
---
Прошло пять лет. Пять лет, которые превратили Галину из живого человека в ходячий призрак. Она вставала, шла на работу, вела уроки, проверяла тетради, улыбалась ученикам, разговаривала с коллегами. Обычная учительница, обычная жизнь. Никто не знал, что внутри она мертва. Кравцов вызывал ее раз в месяц, иногда чаще. Записки приходили через того же мальчишку-пионера, короткие, сухие. «Завтра, 15.00, райком». Галина читала, комкала бумагу, бросала в мусорку. Потом шла в указанное время, поднималась по знакомым ступеням, входила в кабинет номер 3, закрывала дверь. Он брал ее на диване, на столе, у окна, где хотел. Быстро, грубо, не церемонясь. Потом застегивал брюки, наливал коньяк, закуривал сигару. Иногда говорил, рассказывал о делах, о планах, о политике. Говорил с ней, как будто она друг, а не жертва. Галина молчала, смотрела в окно, ждала, когда можно будет уйти.
За эти пять лет изменилась ее жизнь, и она понимала – это цена молчания. Сергея назначили главным конструктором, зарплата выросла вдвое. Антон после института получил распределение в хорошую школу в Минске, дали общежитие, перспективы роста. Галине дали новую квартиру, трешку в новом доме с балконом и ванной. Все, как обещал Кравцов. Ты мне, я тебе. Сергей радовался, говорил, наконец повезло, наконец оценили. Галина кивала, улыбалась, варила борщ, стирала белье, ходила на работу. Идеальная жена, идеальная мать, идеальная учительница. Никто не видел, что внутри она гниет. День за днем, месяц за месяцем.
Она пыталась найти выход. Однажды, это было через два года после первого раза, она пришла к секретарю обкома. Записалась на прием, села в очереди, ждала три часа. Наконец ее впустили. Секретарь обкома, Климов Петр Иванович, 60 лет, седой, с орденами на пиджаке.
— Слушаю вас, товарищ Соколова!
Галина начала говорить осторожно, обтекаемо.
— Петр Иванович, у нас в райкоме проблемы. Первый секретарь превышает полномочия, использует служебное положение.
Климов нахмурился.
— Какие именно превышения?
Галина замялась, как сказать, не называя прямо.
— Он, ну, он требует от людей неслужебных услуг, понимаете?
Климов откинулся в кресле, посмотрел на нее долгим взглядом.
— Товарищ Соколова, вы понимаете, что это серьезное обвинение?
— Понимаю.
— У вас есть доказательства?
— Нет, но я могу рассказать.
— Рассказы — это не доказательства.
Климов помолчал.
— Виктор Петрович Кравцов 23 года работает первым секретарем. Показатели отличные, район процветает. Если у вас есть конкретные факты, приносите. Если нет, не тратьте мое время на сплетни.
Галина встала, пошла к двери. У двери обернулась.
— Петр Иванович, он насилует женщин, учительниц, медсестер, всех, кого может запугать.
Климов побледнел, встал.
— Вы понимаете, что говорите? Вы обвиняете секретаря райкома в уголовном преступлении?
— Да, обвиняю.
— Идите в милицию, пишите заявление.
— Я писала, там смеются.
— Тогда идите в прокуратуру.
— И там смеются.
Климов подошел ближе, понизил голос.
— Послушайте меня внимательно, товарищ Соколова. Виктор Петрович Кравцов – мой друг. Мы вместе учились, вместе служили, вместе партию строили. Если вы думаете, что я поверю каким-то россказням, вы ошибаетесь. У вас истерика, гормоны. Женщины в вашем возрасте часто фантазируют. Идите домой, лечитесь и забудьте эту чушь. Иначе пожалеете.
Галина вышла из кабинета. Поняла, бесполезно. Они все вместе, все прикрывают друг друга. Система, монолитная, непробиваемая. Маленький человек против системы, это как комар против танка. Она пробовала идти в милицию. Районное отделение, участковый Макаров, толстый мужик с красным носом. Выслушал ее, хмыкнул.
— Гражданочка, вы понимаете, что говорите? Секретарь райкома и вы. Кто поверит?
— Но это правда.
— Может и правда, только доказать невозможно.
— Свидетели есть?
— Нет.
— Синяки? Побои?
— Нет, он не бьет.
— Ну вот, а без доказательств я ничего не могу.
Галина настаивала.
— Можно же проверить, допросить его.
Макаров засмеялся.
— Допросить секретаря райкома? Да меня самого уволят за такое предложение. Идите, гражданочка, не морочьте голову. И мне, и себе.
Галина вышла из милиции, села на скамейку у входа, сидела долго. Люди проходили мимо, кто-то спешил, кто-то медленно брел, никому не было дела до учительницы на скамейке. Она думала, что делать дальше, и не находила ответа. Через год она встретила еще одну жертву, случайно, в учительской соседней школы, на районной конференции. Светлана Ковалева, учительница музыки, 28 лет, красивая, застенчивая. Они сидели рядом на скучном докладе о методике преподавания, переглянулись, что-то в глазах друг друга узнали. После конференции пошли в парк, сели на скамейку. Молчали минут пять, потом Светлана тихо спросила.
— У вас тоже?
Галина кивнула.
— Да.
— Сколько?
— Пять лет.
Светлана закрыла лицо руками.
— У меня три года. Я думала, одна я.
— Нет, не одна. Наверное, нас много.
Они сидели, плакали, не стесняясь слез. Две женщины, сломленные одним человеком, который был неприкасаемым.
— Почему мы молчим? — спросила Светлана.
— Потому что боимся.
— Чего?
Галина посмотрела на нее.
— Ты замужем?
— Да.
— Дети?
— Один, сын, пять лет.
— Вот и я так же. Муж, сын. Если я заговорю, он уничтожит их. Уволит мужа, выгоню сына. Мы останемся на улице.
Светлана вытерла слезы.
— Значит, будем молчать дальше?
Галина пожала плечами.
— Не знаю, что еще делать. Может, когда-нибудь он умрет, или его снимут, или сам уйдет на пенсию. Может, тогда мы заживем.
Они разошлись, обменялись телефонами, обещали созвониться, но не звонили. Слишком больно говорить об этом, даже с тем, кто понимает. Галина вернулась домой, варила ужин, встречала мужа с работы. Сергей рассказывал о новом проекте, о чертежах, о планах. Она слушала вполуха, кивала, подливала чай. Вечером легла в кровать, муж обнял ее, попытался поцеловать. Галина отстранилась.
— Голова болит, прости.
— Ладно, отдыхай.
Он повернулся на бок, заснул. Она лежала, смотрела в темноту, думала. Сколько еще лет? Сколько еще раз? Когда это кончится?
Через месяц пришла очередная записка. Галина прочитала, скомкала, бросила. Потом подняла из мусорки, разгладила, положила в сумку. Завтра пятница, 15.00, райком. Она придет, как приходила сотни раз. Поднимется по ступеням, войдет в кабинет, закроет дверь. Он возьмет ее, она стерпит. Потом пойдет домой, примет душ, будет мыться долго, до красноты кожи, но грязь не смоется. Никогда не смоется. Так прошло пять лет. Пять лет, которые превратили живого человека в мертвого. Галина смотрела в зеркало и не узнавала себя. Седые волосы, морщины, пустые глаза. Ей было сорок, а выглядела на пятьдесят. Жизнь уходила, утекала сквозь пальцы, а она ничего не могла с этим поделать. Только молчать, терпеть, ждать. Ждать чего? Она не знала. Чудо? Справедливости? Смерти? Своей или его, без разницы. Лишь бы это закончилось.
---
Сентябрь 1989 года начался, как обычно. Школьная линейка, первый звонок, нарядные первоклассники с букетами. Галина стояла у крыльца школы, смотрела на детей, улыбалась. Привычная улыбка, натянутая, фальшивая, которую она научилась носить как маску. На педсовете директор объявила:
— К нам новый преподаватель, учительница английского языка Анна Сергеевна Лебедева. Только из института, будет вести пятые-седьмые классы.
Анна встала, поклонилась, села. Молодая, 23 года, светлые волосы до плеч, голубые глаза, румянец на щеках. Красивая, очень красивая. Галина посмотрела на нее и почувствовала холод в животе. Еще одна жертва.
После педсовета она подошла к Анне в коридоре.
— Здравствуйте, я Галина Михайловна, русский язык и литература.
Анна улыбнулась.
— Очень приятно. Я много слышала о вас. Говорят, вы лучший педагог в школе.
Галина пожала плечами.
— Преувеличивают. Обычный учитель. Если что-то нужно, обращайтесь. Помогу.
— Спасибо. Обязательно.
Они разошлись. Галина шла в учительскую, думала, как предупредить девочку, не зная, как начать разговор. Что сказать? Остерегайся секретаря райкома. Он насильник? Поверит? Нет. Скажет, вы с ума сошли. И будет права. Молодая, неопытная, наивная, как Галина пять лет назад. Не поверит, пока сама не столкнется.
Через неделю был районный педсовет в райкоме. Все школы района, директора, завучи, лучшие учителя. Обсуждали планы на учебный год, показатели, методики. Скучное мероприятие. Три часа сидеть, слушать речи, кивать. Галина пришла, села в последнем ряду, хотела быть незаметной. Кравцов открывал педсовет. Поднялся на трибуну, оглядел зал, начал говорить о важности образования, о роли учителя, о задачах партии. Говорил хорошо, убедительно, как всегда. Галина смотрела на него, этого человека, который ломал ее жизнь пять лет, и думала, как он может так говорить, как может стоять перед людьми и лгать. Потом заметила, его взгляд остановился на ком-то в первом ряду, задержался, скользнул дальше, вернулся. Галина посмотрела туда же. Анна. Она сидела, слушала внимательно, записывала что-то в блокнот, не замечая взгляда. Но Галина заметила, и ее сердце ёкнуло. Он выбрал новую жертву.
После педсовета Галина искала Анну, нашла у раздевалки.
— Анна Сергеевна, подождите.
Анна обернулась.
— Да, Галина Михайловна.
— Пойдемте, кофе выпьем, поговорим.
— У меня автобус через 20 минут.
— Успеете, это рядом.
Они зашли в кафе напротив райкома, заказали кофе, сели у окна. Галина не знала, как начать. Анна ждала, улыбалась.
— Анна Сергеевна, вы только начали работать, еще не знаете всех особенностей нашего района.
— Да, конечно, я новенькая, многое не понимаю.
— Вот поэтому я хочу вас предупредить.
— О чем?
Галина помолчала, подбирала слова.
— Есть люди, от которых нужно держаться подальше. Властные люди, которые могут использовать свое положение.
Анна нахмурилась.
— Не понимаю, о ком вы.
— Я не могу назвать прямо, просто будьте осторожны. Если вас вызовут в райком на личную беседу, не ходите одна.
— Но зачем меня вызывать? Я никому не нужна.
Галина посмотрела ей в глаза.
— Вы нужны, Анна. Вы молодая, красивая, и это делает вас целью.
— Целью для кого?
— Для тех, кто думает, что может брать все, что хочет.
Анна отпила кофе, поставила чашку.
— Галина Михайловна, вы меня пугаете.
— Я не хочу пугать, я хочу предупредить. Если что-то случится, если кто-то будет давить на вас, угрожать, приходите ко мне, я помогу.
Анна кивнула, но Галина видела, девушка не поняла, не услышала. Слишком молодая, слишком уверенная, что мир добрый и справедливый. Она узнает, скоро узнает, но будет поздно. Они допили кофе, разошлись. Галина шла домой и думала, может, зря предупреждала. Может, надо было прямо сказать, назвать имя. Но кто поверит? Молодая учительница придет в милицию и скажет, секретарь райкома собирается меня изнасиловать? Засмеют, выставят дурой.
Прошел месяц. Октябрь холодный, дождливый. Галина вела уроки, проверяла тетради, жила обычной жизнью. Записок от Кравцова не было, и она почти успокоилась, почти поверила, что он забыл, что нашел другую. Но в глубине души знала. Он не забывает. В пятницу вечером Галина шла из школы, увидела у входа Анну. Девушка стояла у стены, бледная, трясущаяся, смотрела в пустоту. Галина подошла.
— Анна, что случилось?
Анна подняла глаза, пустые, мертвые глаза, в которых Галина увидела свое отражение пятилетней давности.
— Вы были правы.
Галина почувствовала, как сердце сжалось.
— Что произошло?
— Меня вызвали в райком, сказали, нужно обсудить методику преподавания. Я пришла, а там он...
— Он.
Анна не могла говорить, задыхалась, слезы текли по щекам. Галина обняла ее, прижала к себе.
— Тихо, тихо, все хорошо. Сейчас все хорошо.
Они сидели на скамейке в парке. Анна плакала. Галина гладила ее по голове, сама сдерживала слезы.
— Я не знала. Я думала, он правда хочет помочь мне. Я пришла, он закрыл дверь и... и...
Она не могла продолжать. Галина качала ее, как ребенка, шептала.
— Прости, прости, я не смогла тебя защитить, прости.
Анна успокоилась, вытерла слезы.
— Что мне делать? Идти в милицию?
Галина покачала головой.
— Бесполезно, не поверят, я пробовала.
— Но он изнасиловал меня.
— Докажешь? Свидетелей нет, синяков нет, медэкспертиза покажет близость, а он скажет по обоюдному согласию. Слово секретаря райкома против слова учительницы. Кто победит?
Анна закрыла лицо руками.
— Значит, он так и будет безнаказанным?
— Пока да. Но я не могу так жить.
— Я тоже не могу, но живу. Пять лет живу.
Анна посмотрела на нее широко раскрытыми глазами.
— Пять лет? Вы тоже?
— Да, я тоже. И не только я. Нас много.
Они сидели молча. Две жертвы одного хищника, который был неприкасаемым. Холодный ветер дул с реки, листья падали с деревьев, желтые, красные, умирающие. Осень. Время умирания. Время, когда все готовится к смерти. Галина смотрела на падающие листья и думала, может, пора умереть старой жизни? Может, пора родиться новой?
— Анна, ты сильная?
— Не знаю. Сейчас чувствую себя слабой.
— Найдешь в себе силы бороться?
— С кем? С ним? Как?
— Не знаю пока, но я придумаю.
Галина встала, протянула руку.
— Пойдем, провожу тебя до автобуса.
Они шли по пустынной аллее, под голыми деревьями, под серым небом. Галина думала о плане, который только начинал формироваться в голове. План опасный, рискованный, может, безумный, но другого выхода не было.
В эту ночь Галина не спала до утра, лежала, смотрела в потолок, думала. Пять лет она молчала, терпела, надеялась, что все как-то само решится. Не решилась. Теперь он взялся за новую жертву, молодую девочку, которая только начинает жизнь. Сколько еще будет жертв? Десять? Двадцать? Пока кто-то не остановит его. Галина встала, подошла к окну. Рассвет. Бледный, холодный. Город просыпался, люди шли на работу, на заводы, в школы, в больницы. Обычное утро обычного города, где происходят необычные, страшные вещи, о которых все знают и все молчат. Потому что опасно, потому что бесполезно. Но молчание – это тоже смерть. Медленная, мучительная. Галина решила, хватит умирать, пора начать жить. И первый шаг к жизни – это борьба. Она не знала, чем закончится эта борьба – победой или поражением, жизнью или смертью. Но знала одно – молчать больше не будет.
Идея пришла через неделю. Галина сидела дома, смотрела телевизор, какую-то передачу про достижения науки и техники. Показывали новый магнитофон, портативный, компактный, помещается в сумку. Диктор говорил, теперь каждый может записывать важные моменты жизни, лекции, концерты, семейные праздники. Галина смотрела на экран и думала, а что если записать не праздник, а преступление? Утром она пошла в магазин радиотовары на центральной улице. Продавец, мужчина лет 50 в сером халате, показал несколько моделей.
— Вот «Весна», наша, советская, надежная. Вот «Электроника», поновее, качество лучше. А вот японская Sony, дорогая, но звук чистый.
Галина взяла «Весну», попроще, подешевле, чтобы не привлекать внимание.
— Сколько?
— 120 рублей.
Она заплатила, забрала коробку, вышла на улицу. Дома распаковала, изучила инструкцию. Кассета вставляется сюда, кнопка записи красная, громкость регулируется колесиком. Попробовала, включила запись, сказала несколько слов, прослушала. Голос слышно четко, даже слишком четко. Хорошо, теперь нужно научиться включать незаметно, чтобы он не заметил.