Режиссёр отказывался браться за эту работу. Главный актёр оказался в реанимации. Другой едва не погиб, отказавшись от каскадёра. Третий пародировал Брежнева прямо перед камерой. А потом вся страна выучила этот фильм наизусть.
Фильму «Обыкновенное чудо» скоро полвека. Его цитируют люди, родившиеся через двадцать лет после премьеры. Его песни узнают с первых нот. Его пересматривают каждый Новый год — по привычке, по любви, по инерции памяти. Но мало кто знает, через что прошла съёмочная группа, чтобы эта сказка добралась до экрана. История создания «Обыкновенного чуда» — сама по себе сюжет, достойный Шварца: с превращениями, испытаниями и счастливым финалом, в который никто не верил.
Пьеса, которая ждала своего часа
Евгений Шварц начал писать эту пьесу в 1944-м – посреди войны, в эвакуации. Посвятил жене, Евгении Ивановне. Её черты угадываются в Хозяйке, в женщине, на которую Волшебник смотрит с юношеским восторгом, хотя они прожили вместе целую жизнь. Шварц назвал пьесу «Медведь», потом долго колебался, откладывал, возвращался к рукописи и закончил только через десять лет. Тогда же родилось окончательное название – парадокс, который сам драматург считал точным: чудо не бывает обыкновенным, но любовь бывает. И она-то и есть настоящее волшебство.
В 1956-м пьесу поставил Эраст Гарин в московском Театре-студии киноактёра. Медведя играл совсем молодой Вячеслав Тихонов – до Штирлица оставалось семнадцать лет. Свою версию выпустил и Театр сатиры: Медведем стал Михаил Державин, Министром-администратором – Александр Ширвиндт. Пьеса жила на сцене, но Гарину этого было мало.
Его не отпускал успех «Золушки» — фильма 1947 года по сценарию того же Шварца, где Эраст Павлович сыграл Короля. Он решил повторить триумф и в 1964-м снял «Обыкновенное чудо», снова взяв себе роль Короля, а Медведя доверив красавцу Олегу Видову. Фильм вышел и прошёл мимо зрителя. Тихо, без следа, как камень в воду.
Прошло двенадцать лет, прежде чем кто-то решился взяться за эту пьесу снова. И этот человек браться не хотел.
Режиссёр, который не хотел снимать
Первого января 1976 года по Первой программе ЦТ показали «Иронию судьбы» Рязанова и телевизионное начальство почувствовало золотую жилу. Зрители хотели новогоднего ритуала: чего-то лёгкого, тёплого, с любовью и лёгкой грустью. Но чтобы действие происходило не в советских реалиях, а где-то далеко, в вымышленном мире, в сказке.
Пьеса Шварца подходила идеально: ни страны, ни эпохи, ни привязки к чему-либо узнаваемому. Волшебник, медведь, принцесса, король – чистая условность, в которую можно вложить что угодно.
В 1976-м Марк Захаров уже снял для телевидения «12 стульев» и руководство решило, что новогоднюю сказку стоит поручить именно ему. Режиссёр энтузиазма не испытывал. Пьеса не зацепила. Телевизионный формат казался тесным. А провал гаринской экранизации висел над проектом как дурное предзнаменование: зачем браться за материал, который уже однажды не сработал?
Захаров согласился с условием. Он перепишет текст. Дополнит своими остротами. Превратит пьесу в музыкальную историю с актёрами, которых сам выберет. Это будет не экранизация Шварца, это будет фильм Захарова по мотивам Шварца.
Чтобы не потерять романтический нерв среди собственных шуточек, режиссёр нашёл неожиданный камертон. Работая над сценарием, слушал Джо Дассена снова и снова, настраивая себя на нужную частоту. Французский шансон вместо советской сказки. Парижская меланхолия вместо шварцевского парадокса. Странный рецепт, но он сработал.
Сценарий был готов. Оставалось найти тех, кто оживит его на экране.
Актёры: как собирали созвездие
Волшебник, который попал в реанимацию
Захаров точно знал, кто будет его Волшебником. Олег Янковский и никто другой. Формально режиссёр обязан был провести фотопробы и представить худсовету несколько кандидатур. Он провёл. Представил. Но это была чистая формальность, внутри он уже всё решил.
И тут Янковский оказался в реанимации.
Сердечный приступ в тридцать четыре года. Актёр лежал в больничной палате и уговаривал Захарова найти замену: не ждите, берите другого, снимайте без меня. Режиссёр примчался к нему в тот же день. Сел рядом. Сказал: «Мне нужны только вы. Мы будем ждать».
Рискованный шаг. Руководство и без того не принимало Захарова всерьёз после телеверсии «12 стульев», доверить ему «Обыкновенное чудо» согласились с трудом. Задержка могла стоить проекта. Но худсовет утвердил Янковского без возражений и одобрил перенос сроков. Повезло.
Пока актёр выздоравливал, для него придумывали образ. Волшебник, он же Хозяин усадьбы, должен был выглядеть уютно, по-домашнему и при этом оставаться человеком, за которым чувствуется сила. Янковский перемерил десятки костюмов. Нашли случайно: растянутая вязаная кофта поверх рубашки с кружевами, надетой поверх водолазки. Три слоя, как три слоя характера. Бороду актёр не отращивал – гримёры создавали её по волоску, приклеивая каждое утро заново.
В этом образе: кофта, борода, усталый взгляд мудреца – Янковский почти одновременно снимался в двух картинах: «Обыкновенном чуде» и мелодраме «Мой ласковый и нежный зверь». Сердце по-прежнему беспокоило, но от госпитализации он отказывался. Годы спустя Янковский скажет: если бы не Волшебник — не было бы ни Мюнхгаузена, ни Свифта, ни Дракона. Эта роль открыла дверь, за которой ждали все остальные.
Медведь, которого никто не знал
С Медведем всё пошло кувырком.
Захаров хотел Александра Збруева, тот не проявил интереса. Просто не загорелся, и режиссёр не стал настаивать. Начались поиски: нужен был театральный красавец, молодой, пластичный, редко мелькавший на экране, чтобы зритель не тащил за ним шлейф прежних ролей.
Главным претендентом стал Александр Курепов. Талантливый, фактурный, идеально подходящий по типажу. Одна проблема: Курепов уехал на гастроли в Париж и не вернулся. Получил приглашение от «Комеди Франсез» и остался во Франции. Медведь сбежал, не дойдя до съёмочной площадки.
Худсовет давил. Предлагали Игоря Костолевского, Евгения Меньшова, ещё полдюжины проверенных имён. И тут на пробы пришёл двадцатипятилетний актёр из захаровского Ленкома, почти никому за пределами театра не известный. Александр Абдулов.
Он сказал фразу, которая решила всё: «С удовольствием, потому что всё равно пробуюсь всегда я, а снимается потом Костолевский».
В этих словах горечь, самоирония и злой азарт. Захаров зацепился. Он увидел в молодом артисте то, чего не было у остальных: голод. Не тщеславие – настоящий, нутряной голод по роли, по шансу, по экрану. Режиссёр отстоял Абдулова перед худсоветом, который сомневался, что вчерашний студент впишется в компанию Янковского, Леонова и Миронова.
Абдулов вписался. Но прежде ему пришлось доказать это, в том числе верхом на лошади, к которой он не умел подойти.
Король на десять дней
Евгений Леонов был ленкомовцем, своим, его утверждение на роль Короля не вызвало ни единого спора. Проблема оказалась в другом: у Леонова не было времени.
Он разрывался между съёмками и запланированной поездкой в ФРГ. Для советского человека официальная командировка за границу событие редкое, почти праздничное. Отказать Захарову не мог. Жертвовать поездкой не хотел. И поставил условие, от которого у любого режиссёра дёрнулся бы глаз: готов сниматься сколько угодно часов в сутки, но ровно десять дней. Ни одного больше.
Захаров согласился – выбора не было.
За десять дней нужно было отснять все сцены с Королём. Леонов приходил на площадку, часто не зная текста. Учил реплики прямо перед входом в кадр, листал сценарий, шевелил губами, запоминал. Когда не успевал – импровизировал, ловя подсказки партнёров на лету. Захаров не останавливал камеру: иногда импровизация оказывалась точнее написанного.
И именно леоновского Короля зрители растащили на цитаты. «То ли музыки и цветов хочется, то ли зарезать кого-нибудь». «Чувствую смутно, случилось что-то неладное, а взглянуть в лицо действительности нечем». Фразы, которые актёр выучил пять минут назад.
Рядом с отцом на площадке оказался и его сын – Андрей Леонов получил роль ученика Охотника. Не по протекции: Захаров счёл парня талантливым. Время это подтвердило.
Принцесса и её испытания
Принцесса – единственная роль, на которую у Захарова не было заготовленного имени. Он знал, кого хочет видеть Волшебником, Королём, Медведем, но своенравную, живую, колючую Принцессу ещё предстояло найти.
Искали долго. Пробовались Лариса Удовиченко, Марина Яковлева, Евгения Глушенко, Вера Глаголева, Валентина Воилкова, Нина Пушкова. Утвердили Евгению Симонову. Она не входила в обойму захаровских артистов, пришла со стороны и взяла роль чем-то неуловимым: смесью наивности, чистоты и упрямой воли, которая проступала сквозь хрупкую внешность.
Тем, кто не прошёл пробы, достались роли фрейлин – Оринтии и Аманды. Девушки держались достойно, к Симоновой относились хорошо, но в перерывах между дублями тихо плакали от обиды. Обстановку разрядил Леонов. Подошёл, посмотрел своим фирменным взглядом и сказал: «Я в этом фильме играю Короля. Но это вовсе не значит, что я понравлюсь народу». Слёзы высохли.
А вот Симоновой на съёмках досталось по полной – будто роль решила проверить актрису на прочность.
Одну из сцен снимали в подмосковном песчаном карьере. На дне – огромная лужа. Режиссёр попросил Абдулова и Симонову подойти к воде поближе. И вдруг – визг. Все решили: очередная проделка Абдулова. Нет. Мокрый песок под ногами актрисы оказался зыбучим. За минуту её затянуло по пояс. Симонова пыталась выбраться, но каждое движение засасывало глубже. Абдулов схватил её за руки, тянул и проваливался сам. Вытащили актрису пожарные, дежурившие на площадке.
Отдышалась и через несколько дней новое испытание. Сцена со стрельбой. Симонова взяла пистолет и не смогла нажать на курок. Панический страх перед оружием, любым, даже бутафорским. Пальцы не слушались. Съёмка встала. Группа пыталась успокоить актрису – бесполезно. Тогда Симонова разозлилась. Не на пистолет – на себя. Стиснула зубы, подняла оружие и выстрелила.
Позже она признавалась: вокруг заранее называли фильм провалом, и она была уверена, что окажется виновата больше других. Считала свою игру отвратительной. Страна с ней не согласилась.
Министр, которому всё к лицу
С Министром-администратором вопросов не возникло. Захаров и Миронов дружили – это не было секретом. Андрей Александрович получил роль так же естественно, как дышал на сцене: без усилий, без интриг, без конкурентов.
Хотя один конкурент формально существовал. Александр Ширвиндт уже играл Министра в театральной постановке и справился бы блестяще. Но ему на момент съёмок исполнилось сорок четыре. Захаров хотел другого: молодого, ретивого, с хищной энергией и обаянием, от которого невозможно защититься. Чтобы фраза «Вы привлекательны, я чертовски привлекателен – чего зря время терять? В полночь жду» звучала не как шутка пожившего ловеласа, а как искренний напор человека, который действительно в себе не сомневается.
Миронов подошёл идеально. И стал единственным из главных актёров, кто пел в кадре сам – весёлую, дурашливую песню про бабочку, которая «крылышками бяк-бяк-бяк-бяк». Но о ней – чуть позже.
Ещё одна пара появилась в фильме почти по наитию. Эмилия и Эмиль – первая дама при дворе и трактирщик, когда-то любившие друг друга. Захаров хотел Екатерину Васильеву и Юрия Соломина, но прежде чем предложить роли, вызвал обоих к себе в театр «на беседу». Актёры пришли, сели. Разговор длился минуту – пару общих фраз, ничего конкретного. Попрощались, вышли. И только на тротуаре поняли: никакой беседы не было. Захаров просто смотрел. Проверял, смотрятся ли они рядом. Годятся ли в бывших влюблённых. Годились.
Музыка: невидимые голоса за кадром
Захаров с самого начала задумывал не просто сказку – музыкальную сказку. Такую, где песни не украшают действие, а двигают его. Для этого нужны были проверенные люди, и он позвал тех, с кем уже работал: композитора Геннадия Гладкова и поэта Юлия Кима.
С Кимом была одна сложность. Поэт находился в опале – его имя нельзя было ставить в титры. Он работал под псевдонимом Ю. Михайлов, и миллионы зрителей, подпевавших «Нелепо, смешно, безрассудно, безумно – волшебно!», понятия не имели, кто написал эти строки.
Гладков и Ким сочинили шесть песен. В фильм вошло пять. За бортом осталась «Песня охотника» в исполнении Михаила Боярского – её можно было услышать только на пластинке, вышедшей после премьеры. Захаров безжалостно резал всё, что тормозило движение сюжета. Даже Боярского.
Создатели приняли принципиальное решение: главные герои в кадре не поют. Любовь, тоска, волшебство – всё звучит из-за экрана, чужими голосами. Захаров боялся впасть в оперетту, превратить драму в водевиль. Пусть персонажи живут и страдают перед камерой, а музыка существует как параллельный голос – голос того, что герои чувствуют, но не произносят вслух.
Этим голосом стал Леонид Серебренников – на тот момент никому не известный певец. Он спел и за Волшебника, и за Трактирщика, чуть изменив интонацию. Мало кто догадался, что оба голоса принадлежат одному человеку. После премьеры на Серебренникова обратили внимание другие режиссёры – «Обыкновенное чудо» сделало ему карьеру.
Та же история – с Ларисой Долиной. Молодая певица из Одессы, только пробовавшая силы в Москве, уже работала с Гладковым по другим проектам. Она спела за Екатерину Васильеву – и голос двадцатитрёхлетней Долиной вплёлся в ткань фильма так, что шов остался невидимым.
Единственный, кто пел сам, – Миронов. Его голос не нуждался в подмене. Он и был – чистая, неподдельная, искрящаяся оперетта в одном человеке. Та самая, которой Захаров боялся. Но в устах Миронова она не разрушала сказку – она ей подыгрывала.
И ещё одна деталь, которую почти никто не заметил. На начальных титрах звучит мелодия – знакомая, тревожно-красивая, откуда-то из другой жизни. Слегка переделанная тема из фильмов о Джеймсе Бонде. Захаров обожал музыку Джона Барри и попросил Гладкова сделать оммаж – привет от советской сказки британскому шпиону. Гладков сделал. Цензоры не узнали.
Павильон вместо натуры: как бедность спасла сказку
Пока Янковский выздоравливал, у Захарова было время думать. И он думал о провале.
Не о своём – о чужом. Фильм Гарина 1964 года не сработал, и режиссёр хотел понять почему. Пьеса та же. Актёры хорошие. Костюмы, декорации на месте. Что пошло не так?
Захаров нашёл ответ: натура. Гарин снимал на природе – настоящие леса, настоящие поляны, настоящее небо. Реалистичные пейзажи разрушили хрупкую условность сказки. Волшебник, произносящий заклинание на фоне подмосковной берёзы, переставал быть волшебником. Он становился чудаком в костюме, стоящим в обычном лесу. Кружева сказки рвались при первом соприкосновении с реальностью.
Решение: снимать в павильонах «Мосфильма». Декорации. Нарисованные задники. Вымышленный мир, который не притворяется настоящим и именно поэтому в него веришь.
Бюджет подтвердил это решение с арифметической жестокостью. Гарин получил около четырёхсот тысяч рублей на полнометражный фильм. Захарову выделили сто пятьдесят тысяч на серию – триста на две. Пришлось экономить, хитрить, превращать бедность в стиль.
На натуру выбрались дважды: финальная сцена и проездка на лошадях. Для этого нашли песчаный карьер в Подмосковье – тот самый, где Симонову потом засосёт в песок. Здесь же Абдулову предстояло доказать, что он не зря отказался от каскадёра.
Захаров предупредил заранее: трюков будет много, часть – верхом. Абдулов имел о лошадях представление самое смутное, но сказал то, что сказал бы двадцатипятилетний актёр, получивший первый большой шанс: «Всё умею. Дублёр не нужен».
Поначалу справлялся. А потом наступила сцена, где его герой на полном скаку должен влететь под арку, зацепиться за выступ, подтянуться и забраться в окно. Абдулов пустил лошадь в галоп. Схватился за арку. И забыл вынуть ноги из стремян.
Тело рванулось вверх, ноги остались внизу. Актёр упал. Одна нога запуталась в стремени, и лошадь протащила его по земле – метр, другой, третий. Удар головой о камень. Сотрясение мозга.
Захаров предложил дублёра. Абдулов лежал на земле, приходил в себя. Потом встал. Отдышался. Сел на лошадь. И сделал всё сам.
Двадцатипятилетний актёр, которого худсовет не хотел утверждать, доказывал право на роль не только перед камерой, но и под копытами лошади. Этот характер потом будет виден во всех его работах. Но начался он здесь, в подмосковном карьере, с пылью на лице и гудящей от удара головой.
Цензура: что вырезали и что не заметили
Захаров ждал худшего. Он знал, что снял не просто сказку. Под кружевами шварцевского текста и собственных острот пряталось слишком многое и режиссёр понимал, что цензоры могут это разглядеть.
Принимать картину собралось вдвое больше чиновников, чем обычно. «Обыкновенное чудо» делал «Мосфильм» для Центрального телевидения – двойное подчинение, двойной контроль.
Первой жертвой пала фраза Министра-администратора. У Миронова она звучала легко, почти небрежно: «Стареет наш Королёк». Цензоры услышали то, что и должны были услышать: намёк на Брежнева. Фразу вырезали.
Потом добрались до песни. Той самой – про бабочку, которая «крылышками бяк-бяк-бяк-бяк», и воробушка, который за ней погнался. Чиновников смутил подтекст: воробушек, по их мнению, сексуально озабочен, а погоня за особой женского пола – легкомысленна для советского экрана. Песню хотели вырезать. Но пел её Миронов. А суровые цензоры – тоже люди. И Миронова они любили. Песню оставили.
На этом придирки закончились. И Захаров выдохнул, потому что главного они не заметили.
Евгений Леонов. Сцена, где Король появляется в оконном проёме и приветствует подданных. Торжественный выход, звуки марша, величественная пауза. И жест – медленный взмах раскрытой ладони, знакомый каждому советскому человеку. Так Брежнев приветствовал народ с трибуны Мавзолея.
Захаров лично попросил Леонова сделать этот жест. Актёр сделал и тут же понял, чем это пахнет. Настоял на втором дубле, уже без поднятой руки. Подстраховался. Но в монтажную вошёл первый вариант – с жестом. И никто из цензоров не узнал в сказочном Короле генерального секретаря.
Зрители узнали мгновенно. На премьере в Доме кино, когда Леонов появился в оконном проёме и поднял ладонь, зал взорвался аплодисментами. В семьдесят восьмом году это был почти вызов.
Весь образ Короля – эксцентричного, недалёкого, с непомерным мнением о собственной персоне – можно было прочитать как портрет партийного начальства. Цензоры не прочитали. Не захотели? Не додумали? Или просто решили: это ведь всего лишь сказка.
Премьера: 1 января 1979 года
Первого января 1979 года советские телевизоры показали сказку, в которую не верил даже её создатель.
Три года назад «Ирония судьбы» открыла традицию – новогодний фильм для всей страны. Теперь эту традицию подхватывало «Обыкновенное чудо». Режиссёр, который не хотел браться за работу. Актёр, чьё сердце остановилось перед первым съёмочным днём. Другой актёр, которого лошадь протащила по камням. Бюджет, на который приличный фильм снять невозможно. Цензура, вырезавшая одну фразу и проглядевшая десять. И десять дней Короля, выучившего свои реплики за пять минут до камеры.
Из всего этого – из упрямства, таланта и нескольких счастливых случайностей – родился фильм, который страна выучила наизусть.
Его не просто смотрели – его присвоили. Фразы Короля зажили отдельной жизнью в разговорах, тостах, школьных тетрадках. «Нелепо, смешно, безрассудно, безумно – волшебно!» – пели на кухнях люди, не знавшие, что автор этих строк прячется за псевдонимом, потому что государство запретило ему собственное имя. «Вы привлекательны, я чертовски привлекателен» – повторяли мальчишки, ещё не понимая, что цитируют Миронова. Мелодию из титров напевали, не подозревая, что она позаимствована у Джеймса Бонда.
Фильму скоро полвека. Его пересматривают люди, родившиеся через двадцать, тридцать, сорок лет после премьеры. Меняются экраны – от лучевых телевизоров с выпуклым стеклом до смартфонов в ладони, а Волшебник всё так же смотрит на жену с юношеским восторгом. Король всё так же хочет то ли музыки, то ли зарезать кого-нибудь. Медведь всё так же запрыгивает на лошадь – только теперь мы знаем, что это не трюк, а шрам.
Евгений Шварц назвал свою пьесу парадоксом: чудо не бывает обыкновенным. История этого фильма доказала обратное. Чудо и было обыкновенным. Не волшебным – человеческим. Режиссёр, который не хотел, но согласился. Актёр, который лежал в реанимации, но встал. Другой, которого протащило по земле, но он сел обратно в седло. Поэт, лишённый имени, чьи строки поёт вся страна. Певица из Одессы, чей голос узнали раньше лица. Десять дней Короля, ставших вечностью.
Ни магии, ни заклинаний. Только упрямство, талант и любовь к делу, к материалу, друг к другу. Самое обыкновенное из чудес.