Я думала, самое сложное позади — Алиса перестала меня ненавидеть, Матвей называет мамой, свекровь просит прощения. Но когда мы открыли старую шкатулку с мамиными вещами, я поняла: прошлое не отпускает так просто. Оно оставляет записки.
МАЧЕХА. ГЛАВА 8: ПЕРВАЯ СЕССИЯ
Ирина пришла в субботу утром.
Анна волновалась, как перед экзаменом. С ночи переставляла вещи, протирала пыль там, где её никогда не было, наготовила еды, будто психолога нужно было кормить обедом из трех блюд.
Несколько раз переспросила Матвея, не боится ли он.
Матвей не боялся. Он уже знал Ирину — та приходила раньше, играла с ним, рисовала, рассказывала смешные истории. И Матвей относился к ней хорошо.
— Расслабься, — сказала Ирина, войдя. Сняла пуховик, стряхнула снег с ботинок. — Это не экзамен. Просто разговор. Я же не комиссия из опеки.
— Я знаю. — Анна нервно поправила волосы. — Но всё равно волнуюсь. Как перед первым свиданием.
— Перед первым свиданием ты бы накрасилась. — Ирина усмехнулась. — А тут даже губы не навела.
— Некогда было.
— Всё с тобой ясно. Где дети?
— Матвей в своей комнате, рисует. — Анна кивнула в сторону коридора. — Алиса закрылась, не выходит.
— Алиса согласна?
— Сказала: «Делайте что хотите, мне всё равно».
— Это уже согласие. — Ирина повесила пальто. — Для начала вполне достаточно. «Мне всё равно» в устах подростка часто означает «я согласна, но не хочу показывать, что мне это важно».
— Ты же её не знаешь. — Анна удивилась. — Как ты...
— Я психолог. — Ирина подмигнула. — Это моя суперсила. Читаю людей как книги.
Она прошла в комнату Матвея. Анна осталась на кухне, налила себе чай и прислушивалась.
Сначала было тихо.
Потом послышался голос Ирины — спокойный, мягкий, чуть ниже обычного. Потом Матвей что-то ответил — тоненько, но уверенно. Потом они замолчали, и слышен был только скрип карандаша по бумаге.
Прошел час.
Ирина вышла из комнаты, прикрыла дверь.
— Ну как? — Анна вскочила.
— Хорошо. — Ирина прошла на кухню, села за стол. — Очень хорошо. Он открытый мальчик. Не зажатый, не запуганный. Говорит свободно, рисует с удовольствием.
— О чём говорили?
— О маме. О страхах. О тебе. — Ирина взяла чашку, отпила глоток. — Он тебя любит. Это видно сразу. Ты для него — опора.
— Правда?
— Правда. Но боится, что ты уйдешь.
Анна замерла.
— Почему? Я же обещала...
— Он знает твою историю. — Ирина посмотрела на неё внимательно. — Ты рассказывала? О детдоме, о возвратах?
— Нет. — Анна покачала головой. — Никогда. Откуда он...
— Дети чувствуют. — Ирина вздохнула. — Им не нужно рассказывать. Они считывают это кожей. Твою боль, твои страхи, твою неуверенность. Он боится, что ты уйдешь, потому что другие уходили. Неважно, что те — из твоего детства. Для него это одно и то же.
— Что мне делать? — Анна чувствовала, как защипало в носу. — Как ему объяснить?
— Быть рядом. — Ирина пожала плечами. — Не уходить. Всё. Время лечит. Твоё присутствие лечит. Каждый день, когда ты есть, — доказательство, что ты не исчезнешь.
— А Алиса?
— Теперь Алиса. — Ирина поставила чашку. — Зови.
ДВАДЦАТЬ МИНУТ ТИШИНЫ
Анна постучала в комнату падчерицы.
— Алиса, Ирина готова поговорить с тобой.
— Не хочу. — Голос глухой, из-за двери.
— Она не кусается. Просто поговорить.
— Отстань.
Анна посмотрела на Ирину. Та стояла в коридоре, спокойная, с книгой в руках.
— Алиса, — сказала Ирина громко, но мягко. — Я ухожу через час. Если хочешь поговорить — выходи. Если нет — твое право. Я просто посижу в гостиной, почитаю.
Тишина.
Ирина села на диван, открыла книгу. Анна ушла на кухню, делала вид, что моет посуду, а сама прислушивалась.
Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать.
На двадцатой минуте дверь скрипнула.
Алиса вышла.
Стояла в коридоре, нахохлившаяся, как воробей в мороз. Смотрела в сторону.
— Чего вы хотите? — спросила она.
— Поговорить. — Ирина даже не подняла головы от книги. — Если ты готова.
— А если нет?
— Тогда я почитаю еще. У меня интересная книга.
Алиса помялась. Потом прошла в гостиную и села в кресло напротив. Сложила руки на груди, закинула ногу на ногу — закрытая поза, полная защита.
— О чем говорить? — буркнула она.
— О том, что тебя беспокоит.
— Меня ничего не беспокоит.
— Врешь. — Ирина спокойно закрыла книгу. — Я психолог. Я вижу.
— И что вы видите? — Алиса дернула плечом.
— Девочку, которая потеряла маму. Которая злится на весь мир. Которая боится привязаться к новой женщине, потому что боится снова потерять.
Алиса сжала губы. Побелела.
— Ничего вы не знаете.
— Расскажи.
— Не хочу.
— Хорошо. — Ирина откинулась на спинку дивана. — Тогда я расскажу. Ты видела смерть матери. Это страшно. Ты чувствуешь вину, что не смогла помочь. Ты злишься на отца, что не спас. Ты не принимаешь Анну, потому что это значит предать маму. Я права?
Алиса молчала.
Долго, очень долго.
Потом из глаз потекли слезы.
— Откуда вы... — прошептала она. Голос сорвался. — Откуда вы знаете?
— Я психолог. — Ирина подалась вперед. — Это моя работа — знать такие вещи. Но я не знаю главного. Я не знаю, что чувствуешь именно ты. Расскажешь?
Алиса закрыла лицо руками. Плечи затряслись.
— Я ненавижу её, — выдохнула она. — Не Анну. Себя.
— Себя? За что?
— Что не помогла. — Алиса говорила сквозь слезы, захлебываясь. — Что стояла и смотрела. Что ничего не сделала. Она лежала на полу, а я стояла как дура! Как статуя! Я могла вызвать скорую, позвать кого-то, а я просто стояла!
— Сколько тебе было?
— Тринадцать.
— Тринадцатилетний ребенок не знает, что делать, когда умирает мать. — Ирина говорила твердо, но мягко. — Это не твоя вина.
— А чья? — Алиса подняла на неё мокрые глаза. — Чья, если не моя?
— Ничья. — Ирина покачала головой. — Так случилось. Иногда в жизни происходит то, что мы не можем контролировать. Смерть, болезнь, катастрофы. Это не наша вина. Это просто жизнь.
— Я не хочу её любить. — Алиса всхлипнула. — Не хочу. Мама обидится.
— Мама не обидится. — Ирина подсела к ней, обняла за плечи. — Мама хотела, чтобы ты была счастлива. Все матери хотят этого.
— Откуда вы знаете?
— Потому что я мать. — Ирина улыбнулась. — И потому что я психолог. И потому что это правда.
Алиса плакала долго. Ирина сидела рядом, гладила по голове, не говорила ничего. Просто была.
Анна стояла в коридоре, прижавшись к стене. И плакала вместе с ней.
ПОСЛЕ
Когда Алиса вышла из гостиной, глаза у неё были красные, опухшие. Но лицо — спокойное. Впервые спокойное за все эти месяцы.
— Спасибо, — сказала она Ирине. — Вы... вы помогли.
— Приходи ещё, если захочешь. — Ирина протянула ей визитку. — В любое время. Одна или с Анной. Или с папой.
Алиса кивнула, взяла визитку и ушла в свою комнату. Дверь закрылась тихо, без хлопка.
Анна проводила Ирину до прихожей.
— Спасибо тебе, — сказала она, обнимая подругу. — Ты чудо. Ты сделала то, что я не могла сделать месяцами.
— Я просто психолог. — Ирина чмокнула её в щеку. — Дальше твоя работа.
— Я справлюсь.
— Знаю. — Ирина надела пуховик. — Ты сильная. Ты всегда была сильной. Просто иногда забываешь об этом.
— Ты мне напомнила.
— Для того и нужны подруги. Звони, если что.
Дверь закрылась. Анна стояла в прихожей и смотрела на часы. Полдень. Вся жизнь уместилась в два часа.
Из комнаты Алисы доносилась музыка.
Тихая, спокойная. Не та агрессивная, тяжелая, что раньше, а что-то грустное и красивое. Фортепиано, кажется.
Анна постучала.
— Можно?
— Заходи.
Алиса сидела на кровати, поджав ноги. Рядом лежал телефон, из которого лилась мелодия.
— Ты как? — спросила Анна, присаживаясь на край.
— Нормально. — Алиса смотрела в окно. — Плакала. Много.
— Это полезно.
— Знаю. Ира сказала. — Она помолчала. — Она хорошая. Твоя подруга.
— Да. Лучшая.
— Повезло тебе.
— И мне с вами повезло.
Алиса повернулась к ней.
— Анна, — сказала она. — Я, наверное, не смогу тебя сразу... ну... называть как-то по-особенному. Для меня мама — одна. Ты понимаешь?
— Понимаю. — Анна кивнула. — Не торопись. Ни к чему.
— Ты только не уходи. Ладно? — Алиса смотрела в глаза. — Не исчезай. Я не выдержу еще одной потери.
— Не уйду. — Анна взяла её за руку. — Обещаю.
— Честно?
— Честно.
Алиса кивнула и отвернулась к окну. Анна посидела ещё немного, потом встала и пошла к двери.
— Анна, — остановила её Алиса.
— Да?
— Я... я рада, что ты есть.
Анна улыбнулась и вышла.
РИСУНОК
В комнате Матвея горел свет.
Он сидел за столом, склонившись над бумагой, и сосредоточенно водил карандашом. Язык высунул от усердия — как всегда, когда старался.
— Что рисуешь? — спросила Анна, подходя.
— Нашу семью. — Он поднял голову и улыбнулся. — Смотри.
На рисунке были: папа — высокий, в белом халате; Алиса — с длинными волосами и в наушниках; Анна — с доброй улыбкой, держащая папу за руку; бабушка — строгая, но с цветком; Ирина — с книжкой; и сам Матвей — в центре, с поездом.
А в углу, отдельно, — женщина. С крыльями.
— Это кто? — спросила Анна, хотя уже знала ответ.
— Мама. — Матвей показал пальцем. — Она теперь ангел. Смотрит на нас сверху.
— Красиво.
— Я её люблю. — Он посмотрел на Анну. — И тебя люблю. Можно любить двоих?
— Можно. — Анна присела рядом, обняла его. — Можно любить сколько угодно. Сердце большое, всем места хватит.
— И маме не обидно?
— Нет. Мама рада, что ты счастлив.
Матвей улыбнулся и продолжил рисовать.
СТАРЫЕ ФОТОГРАФИИ
Через неделю после разговора с Ириной Алиса сама подошла к Анне.
Та мыла посуду после ужина, когда падчерица появилась на кухне.
— Поможешь мне? — спросила Алиса. Не глядя в глаза, теребя край футболки.
— Конечно. — Анна вытерла руки. — Что нужно?
— Разобрать мамины вещи. — Алиса подняла глаза. — Я не могу одна. Пробовала, но... не получается.
Анна замерла.
Это было доверие. Настоящее. Не то, что вынужденное, а то, которое дают, когда готовы открыть самое больное.
— Хорошо, — сказала она. — Когда?
— Сейчас. — Алиса кивнула в сторону своей комнаты. — Если можешь.
— Могу.
Они зашли в комнату Алисы. На кровати лежала большая коробка — старая, пыльная, перевязанная бечевкой.
— Там всё, что осталось, — сказала Алиса. — Фотографии, письма, её вещи. Я не могла открыть два года. Стояла в шкафу, ждала.
— Трудно?
— Очень. — Алиса села на кровать. — Каждый раз, как подходила, начинала плакать.
— Давай вместе. — Анна села рядом. — Я буду рядом.
Алиса развязала бечевку. Откинула крышку.
Сверху лежал альбом — старый, потрепанный, с выцветшей обложкой.
Алиса открыла первую страницу и заплакала.
На фотографии была Марина. Молодая, счастливая, с маленькой Алисой на руках. Годовалая Алиса тянулась к маме, а мама смеялась.
— Мне тут год, — сказала Алиса сквозь слезы. — Она меня так любила...
— Видно, — тихо ответила Анна. — Это видно даже на фото.
Они листали страницу за страницей.
Марина с Алисой в парке, на качелях. Марина с Матвеем в роддоме — он крошечный, сморщенный, в розовом одеяльце. Марина с Дмитрием на свадьбе — молодые, красивые, счастливые. Марина с друзьями, на работе, дома, в отпуске на море.
— Она красивая, — сказала Анна.
— Да. — Алиса вытерла слезы. — Все так говорили. У неё были такие глаза... добрые.
— Ты на неё похожа.
— Правда? — Алиса удивилась.
— Очень. Особенно глаза. И улыбка.
Алиса посмотрела в маленькое карманное зеркальце на столе. Потом на фото. Потом снова в зеркальце.
— И правда, — сказала она тихо. — Я не замечала.
Дальше пошли письма.
Старые, пожелтевшие, в конвертах с марками. Почерк — мужской, размашистый.
— Это папа ей писал, когда они встречались, — сказала Алиса. — Она хранила все. В шкатулке отдельной, а потом в этой коробке.
— Почитаем?
— Давай.
Они читали вслух. Молодой Дмитрий писал нежные, смешные письма. О том, как скучает на дежурстве. О том, как ждет встречи. О том, как любит. Простые слова, но от них почему-то щемило сердце.
«Маришка, сегодня ночью была сложная операция, но я все время думал о тебе. Ты — мой свет в этой больничной тьме. Скорей бы выходной, обнять тебя...»
«Родная, ты не представляешь, как я счастлив, что ты согласилась стать моей женой. Я сделаю всё, чтобы ты никогда не пожалела...»
«Смотрю на твою фотографию и улыбаюсь как дурак. Коллеги смеются. А мне всё равно...»
— Он романтик был, — удивилась Алиса. — Сейчас не такой.
— Сейчас он другой. — Анна улыбнулась. — Жизнь изменила. Работа, потери, ответственность. Но любовь осталась.
— К маме?
— И к маме. И к нам. — Анна взяла её за руку. — Любовь не уходит. Она просто становится другой.
Алиса кивнула.
В самом низу коробки лежала шкатулка.
Деревянная, резная, с замочком. Старая, но бережно хранимая.
— Это её самое дорогое, — сказала Алиса. — Она всегда говорила: «Если что, эту шкатулку не трогайте». Я никогда не открывала.
— Открой сейчас.
Алиса повозилась с замочком. Тот щелкнул, крышка поднялась.
Внутри лежали детские локоны — светлые, тоненькие, перевязанные шелковыми ниточками. Два локона. Алисин и Матвея.
Рядом — обручальное кольцо. Простое, золотое, с царапинками.
И записка.
Сложенный вчетверо листок, пожелтевший по краям.
Алиса развернула дрожащими руками. Прочитала вслух:
— «Если со мной что-то случится, отдайте это детям. Пусть знают, что я их люблю. Пусть помнят. Мама».
Она закрыла шкатулку и прижала к груди.
— Она знала, — прошептала Алиса. — Знала, что умрет. Откуда? Как?
— Не знала. — Анна обняла её. — Просто думала о вас. Все матери думают о таком. Это не предчувствие, это любовь.
— Ты тоже думаешь?
— Я ещё не мать тебе. — Анна помолчала. — Но думаю. О вас. О том, чтобы вы были в безопасности. Чтобы с вами ничего не случилось.
Алиса посмотрела на неё долгим взглядом.
— Ты мать, — сказала она. — Может, не по крови. Но по всему остальному. По тому, как ты заботишься. Как терпишь. Как не уходишь.
— Спасибо.
— Это тебе спасибо. — Алиса прижалась к ней. — За то, что ты есть.
Они сидели обнявшись, и за окном падал снег.
ВЕЧЕР
Вечером, когда Дмитрий вернулся с работы, Алиса подошла к нему.
— Пап, — сказала она. — Мы с Анной мамины вещи разбирали.
Дмитрий замер.
— Разбирали? — переспросил он осторожно. — Вместе?
— Да. — Алиса кивнула. — Там письма твои. Старые, когда вы встречались. Можно я их оставлю?
— Конечно. — Дмитрий смотрел на неё удивленно. — Ты сама решила? Разобрать?
— Вдвоем, — сказала Алиса. — Я одна не могла. А с Анной смогла.
Дмитрий посмотрел на Анну, стоявшую в дверях кухни. В глазах его стояла благодарность.
— Спасибо, — сказал он. — Это... это очень важно.
— Я знаю. — Анна улыбнулась.
За ужином они говорили о Марине.
Впервые свободно, без боли, без надрыва. Вспоминали смешные случаи, её привычки, любимые блюда, смешные фразы.
— Она борщ не любила, — рассказывал Дмитрий, накладывая салат. — Говорила, что от него пахнет детством, а детство у неё было трудное. Мать пила, отец ушел.
— А что любила? — спросила Анна.
— Пельмени. — Дмитрий улыбнулся воспоминанию. — Сама лепила, по выходным. Всей семьей. Алиска маленькая кружочки вырезала, Матвей еще не родился.
— Я тоже умею лепить, — сказала Анна. — Можем вместе в выходные.
— Давай, — кивнула Алиса. — В следующие. Я тесто сделаю.
Матвей поднял голову от тарелки.
— А можно я тоже буду лепить? — спросил он с надеждой.
— Обязательно. — Анна погладила его по голове. — Ты будешь главным помощником.
После ужина Анна мыла посуду. Подошла Алиса.
— Дай помогу.
Они мыли вместе, молча. Потом Алиса сказала:
— Знаешь, чего я боялась больше всего?
— Чего?
— Что ты захочешь стереть маму. — Алиса смотрела в тарелку, которую терла губкой. — Убрать все её вещи, фотографии, память. Сделать вид, что её не было.
— Я не хочу. — Анна покачала головой. — Я никогда этого не хотела.
— Я теперь вижу. — Алиса подняла глаза. — Ты не такая. Ты бережная. Ты понимаешь.
— Я не враг тебе, Алиса. Никогда им не была.
— Я знаю теперь. — Алиса отложила тарелку. — Прости, что долго не понимала. Что злилась. Что говорила гадости.
— Всё хорошо. — Анна вытерла руки. — Главное — что поняла.
Алиса улыбнулась. И обняла её.
Сама. Первый раз.
— Спокойной ночи, мам, — сказала она и ушла в свою комнату.
Анна замерла.
С тарелкой в одной руке, с полотенцем в другой. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто.
— Что она сказала? — переспросил Дмитрий, входя на кухню. — Я не расслышал.
— Она... — Голос Анны дрогнул. — Она назвала меня мамой.
— Правда?
— Правда. В первый раз.
Дмитрий подошел, обнял её.
— Ты сделала это, — сказал он. — Ты стала ей матерью.
— Мы вместе сделали. — Анна прижалась к нему. — Ты, я, Ирина, время.
Он поцеловал её.
— Я люблю тебя, Анна.
— И я тебя.
За окном падал снег. Белый, пушистый, укрывающий город.
В доме было тепло. Наконец-то по-настоящему тепло.
НОЧНОЙ ЗВОНОК
Анна уже засыпала, когда телефон завибрировал.
Она посмотрела на экран. Половина второго. Незнакомый номер.
Сердце привычно сжалось.
— Алло?
Тишина. Дыхание. Потом тот же голос — хриплый, женский, чужой.
— Ты думаешь, что победила? — усмехнулась трубка. — Думаешь, теперь они твои?
— Кто вы? — Анна села на кровати, стараясь не разбудить Дмитрия. — Чего вы добиваетесь?
— Я хочу, чтобы ты знала правду. — Голос стал жестче. — Ты думаешь, Алиса тебя простила? Ты думаешь, Матвей тебя любит? Это всё иллюзия.
— Зачем вы это делаете?
— Затем, что я — Марина. И я хочу вернуть свою семью. А ты — чужая.
— Марина умерла. — Анна сжала телефон. — Я видела могилу.
— Ты видела камень. — Голос засмеялся. — А то, что в гробу — не я. Спроси у мужа. Спроси, кого он хоронил. И где я была все эти годы.
— Вы сумасшедшая.
— Может быть. — В голосе появилась грусть. — Но я хочу увидеть детей. Хочу обнять их. Хочу, чтобы они знали: мама жива.
— Докажите.
— Докажу. — Пауза. — Скоро. Очень скоро. Ты пожалеешь, что пришла в эту семью.
Сброс.
Анна сидела в темноте, прижимая телефон к уху. Слушала гудки.
Дмитрий спал рядом. Дышал ровно, спокойно.
Спроси у мужа. Спроси, кого он хоронил.
Где я была все эти годы.
Анна смотрела на спящего мужа и чувствовала, как холод ползет по позвоночнику.
Что он скрывает?
И кто звонит по ночам?
Продолжение следует...