Он сидел у входа в торговый центр с самого утра — на перевёрнутом ящике из-под овощей, которые привозят по ночам в соседний продуктовый. Ящик был твёрдый, неудобный, углы давили сквозь тонкое пальто. Но другого не было, и он давно привык не замечать таких вещей.
Перед ним стоял стакан — обычный пластиковый, из кофейного автомата. Несколько монет на дне. Утро было серым и сырым, как это бывает в октябре, когда зима ещё не пришла, но лето уже не вспоминается.
Его звали Иван Иванович. Но это знали разве что дочь — которая не звонила уже полгода — и старая соседка по той квартире, где он больше не жил. Прохожие имён не спрашивали.
Люди шли мимо — торопливо, плотно, каждый по своим делам. Кто-то смотрел под ноги, кто-то в телефон. Молодая женщина в красном пальто прошла так близко, что едва не задела его локтем, но даже не обернулась. Двое мужчин в куртках переговаривались на ходу и тоже прошли, не глядя. Старик не обижался. Он уже давно перестал ждать.
Иногда кто-нибудь бросал монету — не останавливаясь, на ходу, не глядя. Он всякий раз говорил «спасибо» — тихо, в спину. Не знал, слышат ли. Говорил всё равно.
Около полудня из торгового центра вышла женщина с девочкой. Девочке было лет шесть или семь — в розовой куртке с белыми пуговицами, с двумя растрепавшимися косичками. Она тащила маму за руку и что-то объясняла — быстро, с жаром, как объясняют только дети, когда что-то очень важное.
— Мам, ну мам, я же говорила, что там были розовые!
— Да, я помню.
— А ты сказала, что не было, а они были!
— Аня, смотри под ноги.
Они прошли мимо. Девочка на секунду покосилась на старика — просто так, скользнула взглядом — и они ушли.
Иван Иванович поправил воротник. Пальцы плохо слушались на холоде.
Но через минуту за спиной раздались шаги — быстрые, лёгкие, шлёпающие по мокрому асфальту. Девочка вернулась одна. Остановилась перед ним, глядя прямо и без тени смущения, как умеют только дети.
— Вам холодно? — спросила она.
Он не сразу ответил. Не потому что не знал что сказать, а просто удивился. Никто не спрашивал его об этом давно.
— Немного, — сказал он наконец.
— У меня есть пятьдесят рублей. — Она уже лезла в карман куртки — серьёзно, двумя руками. — Мама дала на булочку, но я не хочу булочку.
— Нет, нет, — он покачал головой. — Оставь себе. На булочку.
— Я правда не хочу. — Она вытащила монету и монету — серьёзную сумму по её меркам — и протянула ему на ладошке. — Вот.
Он взял. Куда деваться.
— Спасибо, — сказал он.
— Пожалуйста, — она кивнула деловито. — А вы почему тут сидите?
— Аня! — это мама вернулась. Она стояла в трёх шагах — запыхавшаяся, встревоженная, с пакетами в обеих руках. — Ты куда убежала, я же сказала не отходить!
— Мам, я только спросить.
Женщина подошла ближе. Посмотрела на старика — быстро, оценивающе, как смотрят на незнакомых людей у которых оказался ваш ребёнок.
— Она вам не мешает?
— Нет, что вы, — сказал он. — Добрая девочка.
Мама чуть выдохнула. Переложила пакет, посмотрела на дочь.
— Аня, нельзя убегать.
— Я недалеко.
— Ты не предупредила.
— Мам, ему же холодно.
Женщина ещё раз взглянула на старика. Что-то в её лице изменилось — не сильно, но заметно. Она поставила пакет на асфальт, достала из сумки кошелёк.
— Возьмите. — Она протянула купюру — аккуратно, без спешки, не бросила, а именно протянула.
— Благодарю вас.
— Вы кушали сегодня?
— С утра.
Она кивнула. Потом взяла Аню за руку.
— Пойдём.
— До свидания, — сказала Аня старику.
— До свидания, — ответил он. — И ешь булочку. Булочки — это хорошо.
Она засмеялась и побежала рядом с мамой.
Иван Иванович смотрел им вслед. Потом опустил взгляд на монеты в стакане.
Он жил в этом городе всю жизнь. Работал на заводе — сначала слесарем, потом мастером. Получал медали на доске почёта, воспитал дочь, схоронил жену. Жена умерла шесть лет назад, и после этого всё начало рассыпаться — как бывает, когда вынуть один камень из кладки, который держал всё остальное.
Дочь жила в другом городе. Сначала звонила каждую неделю, потом реже. Потом он узнал, что она переехала ещё дальше — куда-то на север, к мужу, к его родне. Написала ему: «Пап, ты же понимаешь». Он ответил: «Понимаю». Больше она не писала. Может, думала, что он обиделся. Он не обиделся — просто устал объяснять, что всё нормально, когда ненормально.
Квартиру он потерял не сразу. Сначала был долг по коммуналке, потом кредит, который взял, когда лежал в больнице и нужны были лекарства. Потом ещё один, чтобы закрыть первый. Он плохо понимал бумаги, всегда плохо понимал, а рядом не было никого, кто объяснил бы. Через суд его выселили осенью, год назад. Дали место в ночлежке — не постоянное, временное. Он иногда там ночевал, иногда нет.
Об этом он никому не рассказывал. Незачем.
После полудня у входа в торговый центр появился охранник — молодой, крепкий, в чёрной форме. Остановился рядом, посмотрел на старика сверху вниз.
— Дед, давай отсюда. Здесь нельзя.
— Я на тротуаре.
— Ты у входа. Жалобы поступали.
— Хорошо, — сказал Иван Иванович. Он не стал спорить. Никогда не спорил с такими разговорами — бессмысленно. Поднялся, опираясь на ящик, взял свой стакан.
— Ящик оставь, — сказал охранник.
— Он мой.
— Нет, он из нашего магазина.
Он оставил ящик. Пошёл вдоль улицы, нашёл место у скамейки в сквере. Скамейка была мокрая, он подложил пакет, сел.
Прошло ещё несколько часов. Мимо ходили люди, иногда кто-то давал монету. Одна пожилая женщина в пуховике остановилась, спросила, не нужно ли поесть, и достала из сумки бутерброд в пакете — аккуратный, домашний, с колбасой. Он поблагодарил. Она пошла дальше, ни слова лишнего.
Когда совсем стемнело и стало по-настоящему холодно, он поднялся и пошёл в сторону ночлежки. Дорогу знал наизусть.
В ночлежке было шумно и пахло сыростью и варёной капустой. Он взял место на нарах, разулся, лёг. Сосед справа — Петро, мужик лет пятидесяти с обмороженным носом — что-то бормотал во сне. Сосед слева читал потрепанный журнал.
Иван Иванович лежал и смотрел в потолок.
Думал о девочке в розовой куртке. О том, как она пришла обратно — сама, без маминой команды, просто потому что решила. И протянула монеты на ладошке — серьёзно, как взрослая.
Утром он снова вышел на улицу. Небо было яснее, чем вчера, и холод стоял сухой, терпимый. Он нашёл место у сквера, где сидел накануне, сел на скамейку.
Примерно в половине одиннадцатого появилась та женщина. Без девочки, одна — в том же красном пальто, нет, в другом, в бежевом, с сумкой через плечо. Она шла по дорожке, увидела его и немного замедлила шаг. Потом свернула к скамейке.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
— Вы здесь каждый день?
— Почти.
Она помолчала секунду, потом присела на край скамейки.
— Аня вчера вечером всё про вас говорила, — сказала она. — Расспрашивала, почему так бывает, что люди живут на улице.
— Что вы ей ответили?
— Сказала, что бывает всякое. — Женщина смотрела не на него, а на дорожку перед собой. — Она попросила принести вам поесть. — Она достала из сумки пакет. — Вот. Там термос с супом и хлеб. Термос потом можете оставить себе, он старый.
Он взял пакет. Тёплый снаружи.
— Спасибо, — сказал он. — И дочке вашей спасибо.
— Как вас зовут?
— Иван Иванович.
— Елена. — Она наконец посмотрела на него. — Иван Иванович, вы давно вот так?
— Год.
— А раньше?
— Завод. Слесарь, потом мастер. Сорок лет.
Она кивнула медленно.
— Документы у вас есть?
— Паспорт есть.
— Я работаю в социальной службе, — сказала она. — Не здесь, в соседнем районе. Но у нас есть знакомые, которые помогают с жильём. Не обещаю ничего, но если хотите, можно попробовать разобраться с вашей ситуацией.
Он посмотрел на неё. Она говорила спокойно, без жалости и без торопливости — именно так, как говорят с человеком, а не о человеке.
— Зачем вам это? — спросил он.
— Аня спросила меня вчера вечером: а мы ему поможем? — Она чуть улыбнулась. — И я не нашла причины ответить «нет».
Иван Иванович смотрел на термос в пакете. Потом поднял взгляд.
— Хорошо, — сказал он.
Она достала из сумки блокнот — простой, в клетку — и записала что-то. Вырвала листок, протянула ему.
— Здесь адрес и телефон. В пятницу я там буду до шести. Если придёте — хорошо. Если нет — ничего. Никто не будет вас ждать с секундомером.
— Приду, — сказал он.
— Хорошо.
Она встала. Застегнула пальто.
— Суп куриный. Аня сказала, что куриный — самый лучший при холоде.
— Аня права, — сказал он серьёзно.
Женщина ушла. Он ещё немного посидел, держа пакет в руках. Потом открыл термос — оттуда пахнуло так, что что-то сжалось в груди: домом, кухней, едой, которую готовят для кого-то, а не просто так.
Он налил суп в крышку термоса. Стал есть медленно, грея руки о горячий пластик.
В пятницу он нашёл адрес по листку — двухэтажное здание в соседнем квартале, с табличкой у двери и геранью на подоконнике. Зашёл. Его встретили без удивления — спросили документы, посадили заполнять бумаги. Елена пришла позже, увидела его в коридоре, кивнула.
— Пришли. Хорошо.
— Обещал, — сказал он.
Бумаг было много, и не все давались легко. Пожилая женщина за столом — в очках, с аккуратной причёской — объясняла каждый пункт не торопясь, столько раз, сколько нужно. Он слушал внимательно.
Вышел уже в сумерках. Постоял у крыльца, поднял воротник.
Подождал ещё немного — не потому что было некуда идти. Просто стоял. Смотрел на геранью за стеклом, на свет в окнах.
В кармане лежал листок с датой следующего визита. Он несколько раз потрогал его пальцами — убедился, что никуда не делся.
Потом пошёл.
На следующий день он снова сидел у сквера. Мимо шли люди — торопливые, занятые, каждый по своим делам. Он смотрел на них без обиды. Просто смотрел.
В половине двенадцатого по дорожке пробежала девочка в розовой куртке с белыми пуговицами.
— Иван Иванович! — она помахала ему рукой.
— Аня, не беги! — донеслось следом.
— Здравствуйте! — крикнула она уже на бегу.
— Здравствуй, — ответил он. — Ешь булочки.
Она засмеялась и скрылась за поворотом. Следом прошла Елена — быстро, с сумкой, кивнула ему на ходу.
Иван Иванович посмотрел им вслед. Потом опустил взгляд на стакан перед собой.
Монет там было немного. Но ещё лежал листок — тот самый, с датой. Он вытащил его, расправил на колене. Посмотрел.
Дата была на следующей неделе. Ещё не скоро. Но она была.