Я услышала это случайно. Вернулась с дачи пораньше, автобус пришел вне расписания, и вот тебе подарок — стою в прихожей собственной квартиры с сумкой картошки и слушаю, как родной брат решает мою судьбу.
— Она же старая уже, того, — голос у брата вальяжный, уверенный. Документы оформим, и в казенный дом. А квартиру продадим. Мне на ипотеку как раз, Наташка второго родит, а у нас двушка.
— А если откажется? — это золовка, Наташка, вякает.
— Куда денется? Психушка — не тюрьма, не убежит. Скажем, буйная стала, соседи жалуются. Врачи наши всё подпишут, я уже узнавал.
Сумка с картошкой стала тяжелой, будто камней туда насыпали. Я прислонилась к стене, чтобы не упасть. Свои же. Брат, с которым в одной комнате росли, войну играли, картошку в мундире пекли. Которого я из армии ждала, каждое письмо перечитывала. Которому на свадьбу последние деньги отдала, чтобы гуляли по-людски.
В комнате засмеялись. У них там чай с моим вареньем, наверное. С мятой, которую я на балконе сушила. Из моих чашек — тех, синих, с золотым ободком, маминых еще. Мама эти чашки только по большим праздникам доставала, а Наташка сейчас пьет и даже не думает, что хозяйка в коридоре стоит.
Я тихонько дверь открыла и вышла обратно на лестницу. Села на подоконник, как в детстве, когда родители ругались. В подъезде пахло чужими щами и сыростью, батареи еле теплые. Хорошо.
Вспомнила, как мы с братом мечтали. Он говорил: «Вырасту, дом куплю большой, ты со мной жить будешь, ни в чем нуждаться не будешь». Я верила. А он вон что придумал — психушка. Красиво.
Я на пенсии уже пять лет. Всю жизнь на заводе проработала, аппаратчицей. Пенсия маленькая, конечно, но мне хватало. Дача есть — шесть соток, самодельный подарок всё. Картошка, помидоры, огурцы. Яблоки на зиму сушу, варенье варю. Брату с семьей половину отвожу — у них же ипотека, кредиты, дети. Наташка не работает, в декрете сидит. Я помогала. Всегда помогала.
Квартира у нас с братом совместная, родительская. Мама с папой давно умерли, а мы так и живем — я в большой комнате, они в маленькой. Сначала казалось временно, на год-два, пока ипотеку не выплатят. А уже семь лет прошло.
Сноха поначалу ничего была, здоровалась, спасибо говорила. А как родила, другой человек стал. То я громко хожу, то телевизор мешает, то запах из моей комнаты. Брат молчит, в свою тарелку смотрит. Деньги занимает и забывает. Мелочами, по тысяче, по две. Неудобно напоминать, родня все-таки.
Внуков я люблю. Старшего, Сашку, с года нянчила, когда Наташка на курсы ходила. Мы с ним книжки читали, мультики смотрели, я ему блины пекла. Он бабой Зоей звал. Сейчас в школу пошел, реже видимся, но все равно свой. Младшая, Катька, двух лет, ко мне на ручки идет, улыбается.
И вот тебе спасибо — психушка.
Я просидела на подоконнике, пока стемнело. Потом зашла в квартиру тихо, разулась, сумку с картошкой на кухню отнесла. Они в своей комнате телик смотрели, даже не вышли. Ну и ладно.
Ночью не спала. Лежала, смотрела в потолок и думала. Вспоминала нашу маму. Она перед смертьей болела долго, я ухаживала, брат только в больницу приезжал на полчаса. Мама говорила: «Ты, Зоя, за ним присмотри, он у нас слабый». Я присматривала. Всю жизнь присматриваю.
Утром встала рано, сварила кашу, напекла блинов. Сашка прибежал на кухню, обрадовался. Я ему блин с вареньем дала, он лопает, болтает про школу. Катька в стульчике сидит, ложкой стучит. Хорошо.
Брат вышел заспанный, в трусах, как всегда.
— Че так рано вскочила? — спрашивает.
— Надо, — говорю. — Позавтракайте, я в город поеду.
— К врачу, что ли? — он насторожился.
— Ага, к врачу.
Он успокоился, сел есть. Наташка вышла, буркнула «доброе утро», уткнулась в телефон. Я оделась, взяла документы и поехала.
В автобусе думала, правильно ли делаю. Может, поговорить сначала? Сказать, что слышала? А что толку? Он отопрется, Наташка скажет, что я старая, все перепутала. А потом все равно сделают по-своему. Они молодые, им решать.
Нет уж, спасибо.
Нотариус оказалась женщиной приятной, лет пятидесяти. Очки в тонкой оправе, костюм строгий, но взгляд добрый. Я ей все рассказала. Не про брата, конечно, про квартиру. Что хочу завещание переписать.
— У вас же совместная с братом квартира? — уточнила она.
— Совместная, — кивнула я. — Но доля моя. Я хочу, чтоб после меня внуку старшему досталась.
— А родители?
— Сашка родители — брат мой и сноха.
Она посмотрела на меня поверх очков.
— Вы понимаете, что они могут оспорить? Если вы напишете на внука, а он несовершеннолетний, распоряжаться долей будут его родители.
— Понимаю.
— И всё равно?
— И всё равно.
Она вздохнула, достала бланки.
— Хорошо. Пишем завещание. Долю в квартире завещаете внуку. Но предупреждаю: пока он несовершеннолетний, все решения будут принимать его родители. а именно: ваш брат и его жена.
Я улыбнулась.
— Ничего. Я знаю.
Оформили быстро. Я расписалась, отдала деньги, спрятала бумагу в сумку. На выходе спросила:
— А если меня… ну, в больницу положат? Скажем, в психиатрическую?
Нотариус удивилась, но ответила:
— Завещание остается в силе, если вы дееспособны. Если суд признает вас недееспособной, завещание можно оспорить. А почему вы спрашиваете?
— Так, — говорю. — На всякий случай.
Домой вернулась к вечеру. Брат на работе, Наташка с детьми гуляет. Я зашла в свою комнату, достала с антресолей старый альбом с фотографиями. Села перебирать.
Вот мы маленькие, я в школьной форме, брат в песочнице. Вот родители молодые, на Первомай идут. Вот мама с папой на свадьбе у брата. Вот я с Сашкой, ему месяц всего.
Хорошая жизнь была.
Я достала конверт, положила туда завещание и написала сверху: «Вскрыть после моей смерти. Только внуку Саше». И спрятала обратно на антресоли, под мамино стеганое одеяло.
Вечером пришел брат. За ужином молчал, в тарелку смотрел. Потом говорит:
— Зой, поговорить надо.
— Давай, — говорю.
— Ты на дачу завтра поедешь?
— Собиралась.
— А мы с Наташкой думали, может, ты там поживешь немного? Месяц-другой. Воздух, понимаешь, полезно. А мы тут ремонт сделаем, тебе комнату обновим.
Я посмотрела на него. Глаза в сторону отводит, ложку крутит.
— Ремонт, внушительный.
— Ага. Обои поклеим, полы постелем. Ты же хотела.
— Хотела, — согласилась я. — Только дача не моя, а садоводство. Зимой там не проживешь, печка только, вода из колонки.
— Ну так до зимы и управимся, — он оживился. — А там видно будет.
Я кивнула. Собрала посуду, пошла мыть. Наташка за спиной переглянулась с ним, я спиной почувствовала.
Утром собрала сумку. Немного взяла, на всякий случай. Документы, альбом с фотографиями, мамины бусы. Завещание проверила — лежит.
Брат вызвался проводить до автобуса. Дорогой молчали. Уже у остановки он говорит:
— Ты не думай, Зой, мы же как лучше.
— Конечно, — говорю. — Как лучше.
Села в автобус, помахала в окошко. Брат стоял, смотрел вслед, потом достал телефон, кому-то позвонил. Наверное, Наташке отчитался, что отправил.
На даче хорошо. Тишина, птицы поют, яблоки наливаются. Соседка тетя Маша удивилась, что я в будний день приехала. Я сказала, что в отпуске. Она не поверила, но расспрашивать не стала.
Месяц прошел, второй. Брат звонил пару раз, спрашивал, как дела. Я говорила, что хорошо. Он говорил, что ремонт почти закончили. Я сказала, что рада.
Однажды утром открываю калитку, а на лавочке Сашка сидит. Один, с рюкзаком.
— Баба Зоя, — говорит. — Я к тебе.
— А родители?
— Они ругаются. Мама на папу кричит, папа молчит. А потом папа сказал, что ты в психушке, и я испугался.
У меня сердце екнуло.
— В какой психушке?
— Не знаю. Мама говорила: «Твоя сестра в дурке, а мы с детьми мучайся». А папа сказал, что не получилось. Я ничего не понял и убежал.
Я посадила его рядом, обняла. Пацан худой, осунувшийся, глаза испуганные.
— Не бойся, — говорю. — Никто меня в психушку не сдаст. Я здесь, видишь?
— Вижу.
— А хочешь, яблок нарвем? Пирог испечем.
Он кивнул. Мы пошли в сад. Я рву яблоки, а сама думаю: не получилось у них. Почему? Нотариус что-то сделала? Или врачи отказались? Или брат струсил в и последнее:?
Вечером, когда Сашка уснул на моей раскладушке, я достала телефон. Подумала, позвонить брату или нет. Не позвонила. Пусть сам.
Утром он приехал. Заспанный, злой, с красными глазами.
— Сашка где?
— Спит, — говорю. — Ты чего такой?
Он сел на лавочку, голову опустил.
— Наташка ушла. Детей забрала и ушла.
— К матери?
— К матери. Говорит, я тряпка, ничего не могу решить. Что квартиру поделить не в силах, что сестру пристроить не могу. Что я не мужик.
Я слушала и молчала. Рвала укроп на грядке, резала в салат.
— А ты что молчишь? — вскинулся он. — Ты же всё знала? Догадывалась?
Я посмотрела на него. Брат. Которого я с пеленок нянчила, из армии ждала, которому последнее отдавала.
— Знала, — говорю. — Я в тот вечер вернулась рано и всё слышала. Как вы с Наташкой мою долю делили и меня в психушку сдавать собирались.
Он побелел.
— Зой… мы же не всерьез… это так, мысли…
— Мысли у вас, — вздохнула я. — А у меня завещание новое. Квартира не тебе, не Наташке. Сашке достанется. Когда вырастет.
Брат открыл рот и закрыл. Встал, заходил по участку, как зверь в клетке.
— Ты не имеешь права! Это моя доля тоже!
— Твоя доля твоей и останется. А моя — внуку. По закону имею право.
Он сел обратно, обхватил голову руками.
— И что мне теперь делать?
— Не знаю, — говорю. — Я тебе не советчик. Ты взрослый, сам решай.
Сашка вышел на крыльцо, заспанный, лохматый.
— Папа приехал? А мама где?
Брат посмотрел на сына и заплакал. Впервые в жизни я увидела, как брат плачет. Сашка подбежал к нему, обнял.
— Пап, не плачь. Мы с бабой Зоей яблок нарвали, пирог испечем. Пойдем.
Я отвернулась к плите. Поставила чайник, достала чашки. Мамины, синие, с золотым ободком.