— Да она всё схавает, не парься! Поворчит, повздыхает, давление своё померит и снова кошелёк достанет. Куда она денется? Мы ж «родная кровинушка», у неё, кроме нас, никого. На ипотеку накопим, а пока пусть «дойная корова» платит.
Голос невестки звучал звонко, с такой противной, уверенной в своей правоте хрипотцой. Надежда Петровна замерла в коридоре, так и не опустив тяжёлые пакеты на пол. Ручки полиэтилена больно врезались в ладони, перетягивая пальцы до синевы, но боли она почему-то не чувствовала. Только холод.
Она стояла, боясь пошевелиться. Дверь на кухню была приоткрыта. Там, в клубах пара от чайника, сидела Марина — её невестка, «бедная девочка», как любил говорить сын Антон. Рядом на столе валялся смартфон, включённый на громкую связь. Подружка на том конце провода что-то весело щебетала в ответ, кажется, советовала, как лучше «раскрутить бабку» на новый комбинезон для внука, чтобы свои не тратить.
Надежда Петровна медленно, стараясь не шуметь, поставила пакеты на пол. В них были продукты. Картошка, молоко, курица по акции, десяток яиц и те самые дешёвые сосиски, над которыми, видимо, и потешалась сейчас Марина. Учительская зарплата плюс пенсия — вроде бы сумма набегала приличная, сорок пять тысяч, но когда тянешь на себе троих взрослых и ребёнка, деньги утекают как вода в дырявое ведро.
— Марин, ну ты смотри, не пережми, — хихикала трубка. — А то взбрыкнёт старая.
— Ой, я тебя умоляю! — фыркнула невестка, громко отхлёбывая чай (чай, кстати, Надежда Петровна покупала, хороший, крупнолистовой). — Она же мягкая, как тот сырок плавленый. Антон ей вчера наплёл, что заказов совсем нет, так она чуть не прослезилась. Говорит: «Сынок, ну ничего, я же работаю». Работает она! В школе горбатится, тетрадки по ночам проверяет. А у самой, прикинь, на книжке заначка есть. Сотка лежит. Антон подсмотрел уведомление в телефоне. Вот думаю, как бы выпросить... Типа на зубы или на лечение какое.
Надежда Петровна почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Эта «сотка» — сто тысяч рублей — были её «гробовыми». Или на чёрный день. Она откладывала их по копейке три года. А они, значит, уже и эти деньги поделили.
Тихо, спиной вперёд, она вышла из квартиры. Дверь закрылась беззвучно — петли она смазывала сама ещё месяц назад, потому что Антону было «некогда».
На улице моросил мелкий, противный дождь. Надежда села на мокрую лавочку у подъезда. Ноги не держали. В голове крутилась фраза: «Дойная корова». Не мама, не бабушка, не Надежда Петровна. Корова.
История эта тянулась уже полтора года. Антон с Мариной жили на съёмной, потом грянул какой-то кризис, аренду подняли. Пришли к маме с чемоданами и виноватыми лицами: «Мам, это временно. Буквально на пару месяцев. Найдём вариант подешевле и съедем». Она, конечно, пустила. Как не пустить? Сын же. Внук Артёмка маленький.
«Временно» растянулось. Сначала Антон «искал себя». Он не хотел работать «на дядю» за копейки. Всё мечтал о каком-то бизнесе, перебивался случайными шабашками — то проводку кому-то починит, то винду переустановит. Денег этих в дом Надежда не видела. «Мам, ну это мне на бензин, на обеды», — отмахивался сын. Марина сидела дома с ребёнком, хотя Артёмке уже пять, и садик дали ещё год назад. Но Марина говорила, что в саду «инфекции и плохое питание», поэтому лучше она сама.
В итоге Надежда Петровна превратилась в обслуживающий персонал. Утром — на работу в школу. Две ставки, классное руководство, продлёнка. Вечером — магазин, тяжёлые сумки, плита. Пока она жарила котлеты на всю ораву, молодые сидели в телефонах или смотрели сериалы.
— Мам, а что, йогурта нет? — спрашивал Антон, заглядывая в холодильник в час ночи.
— Забыла купить, сынок.
— Ну ты даёшь. Я же просил с вишней.
И она чувствовала себя виноватой! Забыла. Не угодила.
Сидя на скамейке под дождём, Надежда вдруг начала считать. Просто, по-учительски, в столбик. Питание на четверых — минимум двадцать тысяч в месяц, если скромно. Коммуналка за трёшку — зимой десятка выходила, они же свет жгли нещадно, воду лили часами. Бытовая химия, порошки, шампуни (Марина любила дорогие, «для объёма»). Интернет, который нужен Антону для «работы».
За полтора года она потратила на них... Господи, почти семьсот тысяч рублей. Если считать с коммуналкой и мелкими подарками внуку. Семьсот тысяч.
А они считали, что она «схавает».
Надежда Петровна вытерла мокрое лицо ладонью. Слёз не было. Была какая-то злая, холодная ясность. Будто кто-то протёр запотевшее стекло, и мир за ним оказался не уютным и родным, а серым и жестоким. Она встала, поправила сумку и пошла обратно в подъезд. Только теперь она не кралась.
Зайдя в квартиру, она с грохотом опустила пакеты на пол. Марина выглянула из кухни, всё ещё с телефоном в руке, но уже без улыбки.
— Ой, Надежда Петровна, вы пришли? А мы думали, вы ещё в школе. Тишина такая была...
— Была, — коротко бросила Надежда. — Зови Антона. И сама садись. Разговор есть.
Марина закатила глаза, что-то шепнула в трубку и отключилась.
— Антон! Иди, мама пришла, чего-то хочет.
Сын выплыл из комнаты, почёсывая живот под растянутой майкой.
— Мам, ну чего стряслось? Я только сосредоточился, заказ важный обдумывал.
— Садитесь, — Надежда указала на табуретки. Сама она осталась стоять, опираясь спиной о подоконник. Так было легче держать оборону.
— Значит так, дорогие мои, — начала она, глядя поверх их голов. Голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — «Дойная корова» закрывается на переучёт.
Марина поперхнулась, Антон удивлённо поднял брови.
— Ты чего, мам? Какая корова?
— Обыкновенная. Которая полтора года вас кормит, поит и коммуналку оплачивает. Я всё слышала, Марина. Про заначку, про то, что я всё схаваю.
Марина открыла рот, чтобы что-то сказать, но Надежда её перебила жёстким, учительским тоном, от которого обычно затихали даже самые буйные семиклассники.
— Молчать. Теперь говорю я. Ситуация меняется с этой минуты. Квартира эта — моя. Вы здесь живёте, потому что я разрешила. Но бесплатный пансионат закончился.
Она достала из сумки блокнот и ручку. Быстро набросала несколько цифр.
— Коммуналка за прошлый месяц — девять тысяч. Делим на четверых. Ваша доля — три четверти. Итого, с вас шесть семьсот пятьдесят. Прямо сейчас. Или переводите мне на карту.
— Мам, ты что, с ума сошла? — Антон даже привстал. — У меня сейчас нет денег, ты же знаешь!
— Знаю. Ты «ищешь себя». Но мне плевать. Займи у друзей. Возьми микрозайм. Продай свой компьютер. Меня это не волнует. Это первое.
Надежда перевернула страницу блокнота.
— Второе. Еда. Вот в этих пакетах, — она кивнула на коридор, — мои продукты. Я буду готовить только себе. Холодильник делим. Моя полка — верхняя. Остальные — ваши. Покупайте, готовьте, ешьте что хотите. Моё не трогать. Увижу, что взяли хоть кусок хлеба — врежу замок на дверь своей комнаты и буду хранить продукты там.
— Это уже маразм какой-то! — взвизгнула Марина. — Антон, ты слышишь? Она нам еду жалеет! Ребёнку пожалеет?
— Ребёнка обязаны кормить родители, — отрезала Надежда. — Вы двое здоровых лосей. Антону тридцать, тебе, Марина, двадцать восемь. Руки-ноги есть. Артём не виноват, что у него родители — паразиты. Если увижу, что внук голодный, я его накормлю. Но вас — нет.
— И третье, — Надежда посмотрела сыну прямо в глаза. — Интернет. Роутер мой. Договор на меня. Завтра я меняю пароль. Хочешь сидеть в сети — платишь половину тарифа. Нет денег — иди в библиотеку, там вай-фай бесплатный.
Антон смотрел на мать так, будто у неё выросла вторая голова. Он привык видеть её покорной, виноватой. Но такой — холодной и расчётливой — никогда.
— Мама, ты... ты нас выгоняешь? — тихо спросил он.
— Нет. Живите. Но на самообеспечении. Даю вам испытательный срок — месяц. Если через месяц не увижу, что вы начали платить за себя и покупать продукты, тогда — на выход. Вещи на лестницу.
Она развернулась и пошла в свою комнату.
— Мам, ну перестань! — крикнул ей вслед Антон. — Ну погорячилась Маринка, с кем не бывает! Ну извини! Зачем же так жёстко?
— Затем, — бросила она через плечо, — что корова устала давать молоко. Корова уходит в отпуск.
Следующие три дня в квартире шла партизанская война.
В первый вечер они демонстративно не ели. Ходили по кухне, гремели пустыми кастрюлями, громко вздыхали. Надежда Петровна сварила себе гречку, пожарила одну сосиску и поела в своей комнате, закрывшись на шпингалет.
Утром она обнаружила, что её полка в холодильнике девственно пуста, а сыр и масло исчезли. Марина, нагло глядя в глаза, заявила: «Ой, а мы думали, это общее, мы же семья». Надежда молча оделась, ушла в хозяйственный магазин и вернулась с навесным замком. Прикрутить ушки к дверце старого советского шкафа в своей комнате было делом пяти минут. Теперь все крупы, масло, печенье и даже туалетная бумага переехали к ней.
Вечером второго дня случился «интернет-апокалипсис». Надежда позвонила провайдеру и сменила тариф на самый дешёвый, а пароль на вай-фай поменяла на сложную комбинацию цифр и букв.
Антон ворвался к ней в комнату в одиннадцать вечера.
— Мам! Ты что натворила? Включи инет немедленно!
Надежда Петровна поправила очки, не отрываясь от проверки тетрадей пятиклашек.
— Триста пятьдесят рублей. Наличными. Или на карту. И будет тебе пароль.
— У меня нет денег!
— Значит, нет интернета. Спокойной ночи, сынок. Закрой дверь с той стороны.
Антон попытался было начать орать, но наткнулся на такой ледяной взгляд матери, что осёкся.
На третий день Надежда пришла с работы и увидела чудо. Марина не сидела дома. Её не было Антон сидел на кухне, злой, небритый, и ел... суп из пакетика.
— Где Марина? — спросила Надежда, ставя чайник. Свой чайник, маленький, электрический, который она теперь держала у себя в комнате.
— На стажировке, — буркнул сын, не поднимая глаз. — В «Пятёрочку» пошла. Кассиром. Довольна?
— Очень, — спокойно ответила Надежда. — А ты?
— А я в такси устроился. Машину в аренду взял. Завтра выхожу.
— Прекрасно. Значит, деньги на коммуналку скоро будут.
Казалось бы, победа? Но напряжение в квартире можно было резать ножом. Они с ней не разговаривали. Смотрели волками. Артёмка, чувствуя настроение родителей, тоже дичился бабушки, пробегал мимо, опустив голову. Это было больнее всего. Но Надежда терпела. «Это лечение, — говорила она себе. — Горькое, противное, но необходимое».
Развязка наступила через неделю.
Вечером в пятницу Антон и Марина начали собирать вещи. Громко, с вызовом швыряли сумки в коридор. Надежда вышла из комнаты.
— Съезжаем, — бросил Антон, застегивая куртку. — Нашли квартиру. Однушку, убитую, зато без надзирателей.
— Подавитесь своей квартирой, Надежда Петровна. Сидите тут одна, радуйтесь своим сосискам. А к внуку мы вас теперь не пустим. Даже не надейтесь. — добавила Марина, злобно звякнув ключами, которые бросила на тумбочку.
Это был удар ниже пояса. Но Надежда понимала: если сейчас даст слабину, всё вернётся на круги своя. Они вернутся, сядут на шею и будут погонять ещё сильнее.
— Это ваше право, — тихо сказала она. — Ключи все сдали?
— Все! — рявкнул Антон. — Пошли, Марин. Ноги моей тут больше не будет. Спасибо, мама, за «счастливое» детство и поддержку в трудную минуту. Век не забуду.
Они ушли, громко хлопнув входной дверью. Надежда Петровна осталась одна в тихой квартире.
Через месяц Антон позвонил. Голос был усталый, но уже без прежней спеси.
— Мам, привет. Ну как ты там?
— Нормально, Антоша. Ремонт затеяла. Обои в вашей... в гостевой комнате переклеиваю. А вы как?
— Да... крутимся. Тяжело, конечно. Аренда, продукты. Я вот в две смены баранку кручу. Маринка устаёт, ноги гудят с непривычки. Слушай... — он замялся. — Можно мы Артёмку к тебе на выходные привезём? А то нам смены поставили обоих, оставить не с кем. Да и соскучился он. Спрашивает, где баба Надя.
Надежда Петровна улыбнулась.
— Привозите. Я пирогов напеку. С вишней.
— Спасибо, мам. Мы... это... ну, прости нас. Дураки были.
— Были, — согласилась она. — Но это лечится.
Она положила трубку и посмотрела на свою квартиру. Светлую, чистую, тихую. На столе лежала путёвка в Кисловодск — на две недели, в хороший санаторий. На те самые «гробовые», которые она решила переименовать в «отпускные». Жизнь, оказывается, только начиналась. И быть «дойной коровой» в её планы больше точно не входило.