Я сидел на подоконнике третьего этажа и смотрел, как за окном гаснут огни. Вечер был теплый, почти летний, хотя на календаре уже октябрь. В подъезде пахло сыростью и чьими-то щами — наверное, с третьего этажа, из пятьдесят второй квартиры, где живет та шумная семья с тремя детьми.
В груди было пусто. Не больно, не обидно — именно пусто. Как будто вынули что-то важное и забыли поставить обратно.
Телефон молчал уже пятый час. Я специально положил его на колени экраном вверх, чтобы не пропустить звонок. Но экран не загорался.
Дверь лифта открылась, и вышла соседка из пятьдесят седьмой. Та самая, с вечным халатом в цветочек и бигудями. Мы сталкивались с ней годами на лестничной клетке, кивали друг другу, иногда обменивались парой слов о погоде или о том, что опять мусоропровод забили.
— Николай Михалыч? — она остановилась, вглядываясь в темноту. — Вы чего тут сидите? Случилось что?
— Да ничего, Мария Ивановна, — я попытался улыбнуться. — Воздухом дышу.
— Воздухом он дышит, — хмыкнула она. — Одиннадцать часов вечера. Воздух.
Она постояла еще секунду, пожала плечами и скрылась за своей дверью. Я слышал, как щелкнул замок, как лязгнула цепочка. Хорошая цепочка у нее, надежная. Я тоже всегда хотел поставить такую, но руки не доходили.
Мы въехали в эту квартиру в восемьдесят пятом. Молодые, счастливые, с маленькой дочкой на руках. Тогда это был элитный дом — кирпичный, с высокими потолками, с мусоропроводом и лифтом. Район только отстроили, пахло краской и новой жизнью.
Жена выбирала обои, мебель по каталогам. Я самодельный подарок собирал стенку в гостиной — тогда это было целое событие, на стенку год копили. До сих пор стоит, между прочим. Чешская, добротная. Уже и мода на такую прошла, и дети выросли, а она стоит.
Дочка на этой стенке училась ходить. Держалась за нижнюю полку и топала своими пухлыми ножками. А жена кричала: «Коля, сними на камеру!» У нас тогда камера была, плёночная, «Киев». Я снимал, а руки дрожали от счастья.
Лифт снова загудел. Из него вышли двое парней, громко смеялись, обсуждали какую-то игру. Прошли мимо, даже не взглянув. Я проводил их взглядом и снова уставился в окно.
Зять появился у нас три года назад. Дочка привела — высокий, уверенный, в хорошем костюме. Работает в банке, сказал. Своя квартира есть, но маленькая, однушка. А у нас трешка.
— Будем расширяться, — объявила дочка за ужином. — Свою продадим, добавим, у вас выкупим долю. Вместе жить будем, помогать друг другу.
Жена тогда обрадовалась. Мечтала, как с внуками сидеть будет, как по хозяйству помогать. А я сомневался. Чуяло сердце неладное.
— Пап, ты чего как неродной? — обижалась дочка. — Мы же семья.
Семья. Я это слово люблю. Всю жизнь ради семьи работал, на двух работах пахал, чтобы у них всё было. Дочка в институте училась — платил. Свадьбу играли — я отдал все сбережения. А теперь, видный, вместе жить.
Первые полгода ничего, терпимо. Потом началось.
— Пап, а зачем тебе три комнаты? Ты же один.
— Пап, можно мы твою мебель в гараж вывезем? У нас современная будет.
— Пап, ты не обижайся, но твои книжки на антресоли убери, они место занимают.
Книжки. Я их сорок лет собирал. Детективы, исторические романы, классика. Вечерами любил почитать, чайку попить. Жена смеялась: «Ты у меня книжный червь».
Жена умерла два года назад. Инсульт, скорая не успела. Я остался один в этой квартире, среди ее вещей, ее запаха, ее фотографий. Иногда просыпался ночью и тянул руку на ее сторону. Пусто.
Зять ходил по квартире хозяином. Ремонт затеял, мой старый сервиз в коробку сложил — «пылесборник», говорит. Сервиз тот еще моя мама дарила, на свадьбу. Фарфор, тонкая работа. Жена берегла, только по праздникам доставала.
Внучка родилась. Я обрадовался, думал, теперь жизнь заиграет. А невестка, дочкина свекровь, приезжать стала часто. Тоже бабушка, тоже права имеет.
— Ты, Николай, мужик, должен понимать, — говорила она мне. — Молодым простор нужен. Тебе бы в однокомнатную, на первом этаже. И дешевле, и удобно.
Я молчал. Не умею я скандалить. Всю жизнь молчал, терпел. Думал, главное — чтобы дети сыты, обуты, счастливы. А теперь вот.
Сегодня случилось последнее. Внучка моя, Катенька, двух лет. Я с ней сидел, пока родители на работе. Играли, книжки читали, кашу варили игрушечную. Она меня дедушкой зовет, тянется, улыбается.
Прихожу утром, как обычно. А зять в дверях стоит, руки скрестил.
— Николай Михалыч, нам поговорить надо.
Прошли на кухню. Новый ремонт, светлый гарнитур, техника вся. А я чужой на этой кухне.
— Мы решили, что вы с Катей будете реже видеться, — говорит. — Свекровь будет сидеть. У нее подход современный, как развивать. А вы старой закалки, извините.
У меня в груди похолодело.
— Как это реже? — спрашиваю. — Я же родной дед.
— Родной, — кивает. — Но мы решили. И еще по квартире. Вы долго думаете? Мы бы хотели уже ремонт в вашей комнате сделать, детскую там оборудовать.
Вот тут ком в горле встал. Моя комната. Где я с женой сорок лет прожил. Где ее фотографии на стене. Где мое кресло, старое, скрипучее, но до чего удобное.
— Это моя квартира, — сказал тихо. — Я ее получал, я за нее платил.
— Пап, ну что ты начинаешь? — дочка из коридора вышла. — Мы же семья. Подумаешь, комната. Тебе же не жалко для внучки?
Жалко. Не комнаты жалко — себя жалко. Своей жизни, которую они сейчас перекраивают под себя, как тот ремонт.
Я встал, надел куртку и вышел. Взял только ключи и телефон. Думал, догонят, окликнут. Нет.
Долго ходил по району. Зашел в парк, посидел на лавочке. Потом во дворик у школы, где мы с женой гуляли. Темнело. Холодало.
В подъезд зашел погреться. Сел на подоконник и сижу.
Телефон молчит.
В одиннадцать Мария Ивановна вышла, в двенадцать — участковый приехал. Соседка вызвала, конечно. Увидела в глазок, что я всё сижу, испугалась.
— Николай Михалыч, вы почему не дома? — участковый молодой, вежливый.
— Дома, — говорю. — А это не дом?
Он вздохнул. Посветил фонариком, записал что-то в планшет. Потом позвонил куда-то, поговорил негромко.
— Поехали, отвезу вас.
— Куда?
— Ну не в подъезде же ночевать. В отделении переночуете, а завтра разберемся.
Я посмотрел на него. Молодой совсем, лет тридцать. Сын мой мог бы быть.
— Сынок, — говорю. — А у тебя отец есть?
Он удивился.
— Есть. В области живет.
— Звонит?
— Звонит, — кивает. — Каждую неделю. Мать волнуется.
Я кивнул. Хорошо, внушительный. У кого-то звонит.
— Поехали, — встал я. — Спасибо тебе.
В отделении было шумно, пахло казенным. Дали чаю в пластиковом стаканчике, одеяло выдали. Я сидел на скамейке, грел руки о стакан и думал.
Думал о том, что утром пойду к нотариусу. Есть у меня одна бумажка, еще от жены осталась. Мы вместе составляли, думали, как лучше. А теперь пригодится.
Завещание. Квартира — не дочке. Внучке, но с условием. Только когда ей восемнадцать исполнится. А до тех пор — пожизненное право проживания за мной. И никаких долей, никаких прописк зятя, никаких ремонтов без моего согласия.
Мы с женой когда составляли, смеялись: «Вот удивим детей». А теперь не до смеха.
Утром я вернулся в подъезд. Хотел ключи вставить, а они не подходят. Замки сменили. Мои вещи в коробках у двери стоят.
Я позвонил. Открыла дочка, заспанная, в халате.
— Пап, ты где был? Мы волновались.
— Волновались? — переспросил я. — А позвонить?
— Ну… дел много. Проходи, завтракать будешь?
— Нет, — сказал я. — Я к нотариусу. А потом к юристу. По поводу незаконной смены замков в моей квартире.
Она побледнела.
— Пап, ну зачем сразу крайности? Мы же договоримся.
— Мы уже договорились, — ответил я. — Вчера в подъезде. Там тихо, соседи не вызывают полицию. Почти.
Развернулся и пошел к лифту. А в груди отпустило. Пустота прошла. Вместо нее появилось что-то твердое, спокойное. Достоинство, наверное. Или просто усталость от унижений.
На первом этаже стояла Мария Ивановна, с сумками, видно в магазин собралась.
— Николай Михалыч, вы простите меня вчерашнее. Я ж не со зла, испугалась просто.
— Что вы, Мария Ивановна, — улыбнулся я. — Вы правильно сделали. Законы надо соблюдать.
И вышел на улицу. Солнце светило, осень золотая стояла вокруг. Хороший день, подумал я. Самый хороший за последние два года.