Брат
Февраль выдался морозным.
Снег скрипел под ногами, деревья стояли в инее, река замерзла так, что по ней ходили рыбаки. Эльвира полюбила эти морозные вечера, когда можно сидеть дома с чашкой чая, смотреть в окно и никуда не спешить.
Лена приходила реже — началась сессия, она готовилась к экзаменам, сидела над учебниками. Но звонила каждый день. Коротко: «Как ты? Что делаешь? Я люблю тебя». Эти слова грели сильнее любого чая.
Никита заходил по выходным. Они пили чай, смотрели телевизор, иногда ходили гулять в парк. Между ними установилось что-то теплое, спокойное, не требующее слов. Просто быть рядом.
Егор пропал.
Эльвира заметила это не сразу. Думала, занят на работе, тяжелые смены. Но когда неделя сменилась другой, а он не появлялся, забеспокоилась.
— Лена, Егор давно у тебя был? — спросила она.
— Давно. Я думала, у тебя.
— Нет. Недели две не видела.
— Странно. На работе говорят, работает, но молчит. Папа звонил — сказал, что всё нормально.
— А ты сама видела?
— Нет. Думала, занят.
Эльвира набрала его номер. Длинные гудки, потом сброс. Еще раз — то же самое.
— Не берет, — сказала она. — Поеду к нему.
— Я с тобой.
Они поехали вечером. Егора дома не было. Соседка сказала, что видела его утром, ушел на работу. Позвонили в больницу — там сказали, что он сегодня не дежурит.
— Где он? — Лена начинала паниковать.
— Не знаю. Но найдем.
Эльвира вдруг вспомнила. Кладбище. Мария.
Они поехали туда.
Было уже темно, фонари горели тускло, снег хрустел под ногами. Они шли по дорожкам между могилами, и Лена дрожала — то ли от холода, то ли от страха.
Мария лежала в дальнем конце. Еще издали они увидели фигуру, сидящую на скамейке.
Егор.
Он сидел в куртке нараспашку, без шапки, и смотрел на памятник. Рядом стояла початая бутылка.
— Егор! — Лена подбежала. — Ты с ума сошел? Замерзнешь!
Он поднял на нее глаза. Красные, опухшие, безумные.
— Уйди, — сказал он глухо. — Оставь меня.
— Нет! Вставай!
Она тянула его, но он отмахивался. Тогда подошла Эльвира.
— Егор, — сказала она спокойно. — Пойдем домой. Поговорим.
— Не о чем говорить. Мать умерла. Все.
— Не все. Мы есть. Лена, Никита, я. Мы есть.
— Вы не она.
— Знаю. Но мы тебя любим.
Он посмотрел на нее долгим взглядом. Потом вдруг заплакал — навзрыд, как ребенок.
— Я не могу без нее, — повторял он. — Не могу. Она одна меня любила. По-настоящему. А я... я даже попрощаться не успел. На работе был, когда она умирала.
— Ты был с ней, — тихо сказала Эльвира. — Ты с ней много раз был. Она знала, что ты любишь.
— Мало. Мало.
Эльвира села рядом, обняла его. Он уткнулся лицом ей в плечо и плакал. Лена стояла рядом, гладила его по голове.
— Пойдем, — сказала Эльвира. — Пойдем домой. Согреешься, поешь. Потом вернешься, если захочешь. Но сейчас — пойдем.
Он кивнул. Они подняли его, повели к машине. В машине он уснул — вымотался, замерз, выпил.
Дома Эльвира уложила его на диван, укрыла одеялом. Лена сидела рядом, смотрела на брата.
— Что с ним? — спросила она.
— Горе. У каждого по-разному. Он держался, держался, а теперь прорвало.
— Я боялась за него.
— Я тоже. Но теперь все будет хорошо.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Потому что он не один.
Утром Егор проснулся от запаха еды. На кухне Эльвира жарила яичницу. Лена накрывала на стол.
— Очухался? — спросила она, увидев его.
— Вроде, — он сел, потер виски. — Голова трещит.
— С похмелья бывает. Ешь давай.
Он ел молча. Потом поднял глаза на Эльвиру.
— Простите, — сказал он. — За вчерашнее.
— Не за что извиняться. Ты имеешь право горевать.
— Но не так же.
— А как? Нет правил. Все по-разному.
Он помолчал.
— Вы на Марию похожи, — вдруг сказал он. — Не внешне. По-другому. Тоже умеете слушать.
— Это хорошо или плохо?
— Хорошо. Очень хорошо.
Он допил чай и встал.
— Пойду. На работу надо.
— Зайдешь вечером?
— Зайду.
Он ушел. Лена посмотрела на Эльвиру.
— Ты волшебница, — сказала она. — Он тебя слушает.
— Не волшебница. Просто рядом.
— Это и есть волшебство.
Эльвира улыбнулась.
Вечером Егор пришел. С цветами. Простыми, ромашками, но от души.
— Это вам, — сказал он. — За вчера. За все.
Эльвира взяла цветы, понюхала.
— Спасибо. Они красивые.
— Вы красивая, — вдруг сказал он и смутился. — Я не в том смысле. В смысле... душевно. Вы добрая.
— Я поняла, — улыбнулась она. — Садись чай пить.
Они сидели втроем и смеялись. Обычный вечер. Теплый, домашний.
— Знаешь, — сказала Лена Егору. — Ты теперь не один. У тебя две матери. Одна на небе, одна здесь.
Егор посмотрел на Эльвиру.
— Можно, я буду называть вас тетей? — спросил он. — Не мамой, нет. Мама одна. Но тетей — можно?
— Можно, — ответила Эльвира. — Конечно, можно.
— Тетя Эля, — попробовал он. — Звучит хорошо.
— Очень, — улыбнулась она.
За окном падал снег. В доме было тепло. Семья становилась больше.
Снегопад
В конце февраля случился снегопад.
Такой сильный, что город засыпало за одну ночь. Утром Эльвира не могла открыть дверь — сугроб намело до половины. Пришлось звонить Никите.
Он пришел с лопатой, откопал за полчаса.
— Спасибо, — сказала Эльвира. — Без тебя я бы не выбралась.
— Пустяки, — он отряхнулся. — Чай дадите?
— Конечно.
Они пили чай на кухне. За окнами кружил снег, заметая улицы, дома, машины. Город замер в белой тишине.
— Красиво как, — сказала Эльвира.
— Да. Я люблю зиму. Особенно такую, снежную.
— А я в Питере отвыкла. Там снег быстро чернеет.
— Здесь чистый. Воздух другой.
Они молчали, глядя на снегопад.
— Никита, — вдруг сказала Эльвира. — А вы никогда не хотели уехать? Из Пскова?
— Куда?
— Куда-нибудь. В большой город. Где жизнь активнее.
— Нет. Я здесь родился, здесь жил, здесь умру. Тут всё — мое. Друзья, работа, могилы. Мария здесь. Лена здесь. Теперь вы.
— Я тоже здесь, — тихо сказала она.
— Да.
Он взял ее руку в свою. Просто так, не думая.
— Теплая, — сказал он. — У вас руки всегда теплые.
— А у вас холодные.
— Работа такая. На морозе целыми днями.
Она не убирала руку. Так и сидели, глядя в окно, держась за руки.
— Эльвира, — сказал Никита. — Я хочу спросить.
— Спрашивайте.
— Вы... вы могли бы... остаться? Навсегда?
Она посмотрела на него.
— Я уже осталась. Разве нет?
— Я про другое. Про нас. Про то, что мы... вместе.
Она поняла.
— Никита, — тихо сказала она. — Я не знаю. Я столько лет была одна... Я не умею быть с кем-то.
— Я тоже не умею. Тридцать лет с Марией — это не умение, это подарок. А теперь я снова учусь.
— Чему?
— Жить. Любить. Быть нужным.
Эльвира смотрела на него. Простой, уставший, добрый. Который потерял жену, но не озлобился. Который принял ее, чужую, в свою семью. Который сейчас держал ее за руку и смотрел с надеждой.
— Я не знаю, Никита, — честно сказала она. — Мне нужно время.
— Сколько угодно. Я подожду.
Он улыбнулся. И впервые за долгое время Эльвира увидела в его глазах не боль, а свет.
Вечером пришла Лена. Замерзшая, с красными щеками, в облепленной снегом шапке.
— Ужас! — закричала она с порога. — Там сугробы по колено! Я еле дошла!
— Грейся, — Эльвира подала ей чай. — Садись.
Лена села, отогрелась. Потом посмотрела на Эльвиру хитро.
— А что это папа от тебя выходил такой довольный?
— Ничего, — смутилась Эльвира. — Просто чай пили.
— Ага, просто, — Лена улыбнулась. — Я же вижу. Он на тебя смотрит по-особенному.
— Лена!
— Что «Лена»? Я не против. Наоборот. Ты нам уже родная. А если вы с папой... это будет правильно.
— Ты правда так думаешь?
— Правда. Мама бы одобрила. Она тебя сама позвала. Знала, что делала.
Эльвира молчала, переваривая.
— Только не торопи его, — добавила Лена. — Он после мамы долго отходил. Но если ты готова ждать...
— Я готова.
— Тогда все будет хорошо.
Они обнялись. За окнами кружил снег, заметая следы, заметая прошлое, открывая дорогу новому.
Ночью Эльвире снова приснился коридор. Но теперь там не было дверей. Только длинный белый путь, уходящий в бесконечность. И Мария, стоящая вдалеке.
— Иди, — сказала Мария. — Иди к ним. Я отпускаю.
Эльвира проснулась с улыбкой.
За окном все еще падал снег.
продолжение следует...