Ночной разговор
Они вернулись в город затемно.
Никита высадил Эльвиру у ее дома, но Лена вдруг сказала:
— Я с тобой. Посижу немного.
— Поздно уже, — удивилась Эльвира.
— Ничего. Завтра воскресенье.
Они поднялись в квартиру. Маленькая, но уютная, она уже пахла домом — Эльвира купила герань на подоконник, и цветы наполняли комнату терпким запахом.
— Чай будешь? — спросила Эльвира.
— Давай.
Они сидели на кухне, пили чай с бабушкиными пирогами. За окном шумел ветер, где-то лаяли собаки, обычный вечер провинциального города.
— Знаешь, — сказала Лена. — Я сегодня поняла одну вещь.
— Какую?
— Бабушка права. У меня теперь две матери. Это странно.
— Странно?
— Непривычно. Я двадцать лет думала, что мама одна. А теперь...
Она замолчала, помешивая чай.
— Я не прошу называть меня мамой, — тихо сказала Эльвира. — Для тебя мама — Мария. Так и должно быть.
— А кем ты тогда хочешь быть?
— Не знаю. Просто... близким человеком. Тем, кто есть. Если нужно.
Лена смотрела на нее долго, изучающе.
— А тебе не обидно? — спросила она. — Ты же родила. Носила. А я мамой другую называю.
— Нет, — ответила Эльвира. — Не обидно. Потому что она заслужила. Она тебя растила, любила, ночами не спала. А я... я просто родила. Это разные вещи.
— Но ты же хотела меня забрать потом. Когда встала на ноги.
— Хотела. Но не смогла. И это моя вина, не твоя.
Лена отставила чашку.
— Слушай, — сказала она. — А ты простила себя? Саму?
Эльвира задумалась.
— Не знаю. Наверное, нет. Я до сих пор просыпаюсь ночью и слышу твой плач. Тот самый, первый. До сих пор вижу сон про больницу, про дверь, которую не могу открыть.
— Какой сон?
— Длинный белый коридор. Лампы гудят. За дверью плачет ребенок. Я бегу, стучу, а дверь заперта. И я знаю, что это ты.
Лена слушала, и лицо ее становилось мягче.
— Мне тоже сны снятся, — сказала она. — Про маму. Будто она жива, сидит на кухне, пироги печет. Я захожу, а она оборачивается и говорит: «Ты где была, я так соскучилась». И я просыпаюсь.
Они помолчали. Две женщины, две матери, две дочери. Потерявшие и нашедшие.
— Знаешь, что я думаю? — сказала Лена. — Мы обе по матерям скучаем. Только ты по мне, а я по Марии. Ирония.
Эльвира улыбнулась.
— Ирония.
— А давай... — Лена запнулась. — Давай попробуем быть друг у друга? Не вместо, а вместе?
— Как?
— Не знаю. Просто быть. Ты мне рассказываешь про свою жизнь, я тебе — про свою. Ты печешь пироги, я учусь. Вместе ездим к бабушке. Папу поддерживаем. Егора.
— Ты правда этого хочешь? — спросила Эльвира с надеждой.
— Правда. Я сегодня в деревне поняла. Бабушка тебя приняла. Значит, так надо.
Эльвира протянула руку, взяла Лену за ладонь.
— Спасибо, — сказала она. — Это все, о чем я мечтала.
— Не за что, — Лена сжала ее руку. — Ты только не уезжай.
— Не уеду.
Они сидели до полуночи. Говорили обо всем — о детстве Лены, о молодости Эльвиры, о любви, о потерях, о надеждах. Когда Лена уходила, было уже за полночь.
— Проводить? — спросила Эльвира.
— Не надо, тут близко. Сама дойду.
— Звони, как придешь.
— Позвоню.
Лена ушла. Эльвира стояла у окна, смотрела, как ее фигура скрывается в темноте. Через пятнадцать минут пришло сообщение: «Я дома. Спокойной ночи».
Эльвира улыбнулась и ответила: «Спокойной ночи, дочка».
Впервые она написала это слово.
И не пожалела.
Свекровь
Прошла неделя.
Жизнь вошла в колею. Эльвира работала удаленно — заказы из Питера приходили регулярно, и она чертила по ночам, пока город спал. Днем встречалась с Леной, ходила в магазины, гуляла по парку. Иногда заходил Никита — посидеть, помолчать, выпить чаю.
Все было хорошо.
Слишком хорошо.
Эльвира знала: так не бывает. Рано или поздно что-то должно случиться. И случилось.
В субботу утром позвонила Лена. Голос у нее был странный — напряженный, злой.
— Ты можешь приехать? — спросила она.
— Что случилось?
— Приехала она.
— Кто?
— Свекровь. Материна мать. Только не та, с которой мы ездили, а другая. Отцова мать.
Эльвира не сразу поняла.
— У Никиты есть мать?
— Есть. Он с ней не общался лет двадцать. А теперь она явилась. Узнала, что мама умерла, и приперлась. Сидит на кухне, командует.
— Зачем?
— Говорит, помогать будет. А сама на папу орет, что он Лену плохо воспитывает, что меня надо замуж срочно, что квартира запущена. В общем, классика.
Эльвира вздохнула.
— Еду.
Она оделась и быстро пошла к Сомовым. Сердце колотилось — не от страха, от предчувствия беды. Такие визиты никогда добром не кончаются.
В квартире и правда было шумно.
Еще с лестницы Эльвира услышала громкий женский голос:
— ...я тебе говорила, Никита, жениться надо было на нормальной! А ты привел эту, из детдома, безродную! Вот и дочь такая же! Ни стыда, ни совести!
Эльвира толкнула дверь — она была не заперта.
На кухне сидела пожилая женщина. Сухая, высокая, с острым носом и злыми глазами. Одета дорого, но безвкусно — золото, меха, яркая помада. Никита стоял у окна, сжав кулаки. Лена — в углу, бледная, с трясущимися губами.
— А это еще кто? — свекровь уставилась на Эльвиру.
— Я... — начала Эльвира.
— Это моя знакомая, — перебила Лена. — Не твое дело.
— Знакомая? — свекровь прищурилась. — А чего она тут ходит? Никита, у тебя бабы уже водятся, а жена еще не остыла?
— Замолчи, — глухо сказал Никита. — Выйди вон.
— Что?! — взвизгнула женщина. — Я к тебе приехала помогать, а ты меня гонишь? Я мать тебе!
— Ты мне не мать, — Никита повернулся. — Ты меня в детдом сдала, когда мне пять лет было. Забыла? А теперь приехала помогать?
Эльвира замерла. Вот оно что.
— Так я же бедная была! — затараторила свекровь. — Не могла прокормить! А ты меня всю жизнь винишь!
— Я не виню, — устало сказал Никита. — Я просто не хочу тебя знать. Уходи.
— Не уйду! Я права имею! Я бабка Ленке! Хочу внучку видеть!
Она рванулась к Лене, схватила ее за руку. Лена отшатнулась.
— Не трогай меня!
— Ах ты дрянь! — свекровь замахнулась.
Эльвира не думала. Она просто шагнула вперед и встала между ними.
— Не смейте, — сказала она тихо, но твердо. — Руки убрали.
Свекровь опешила.
— Ты кто такая? — прошипела она. — Тебя не спросили!
— Я мать Лены, — сказала Эльвира. — Настоящая. Та, которая родила. Та, которая двадцать лет искала. Та, которая не бросала детей никогда. В отличие от некоторых.
Свекровь побагровела.
— Да как ты смеешь!
— Смею, — Эльвира не отступала. — Вы пришли в дом, где горе. Где люди похоронили жену и мать. Вы пришли не помогать, а командовать. Убирайтесь.
— Вызвать полицию? — спросила Лена, доставая телефон.
Свекровь посмотрела на них троих — Никиту, Лену, Эльвиру — и поняла, что проиграла.
— Пожалеете, — бросила она на пороге. — Все пожалеете.
Дверь хлопнула.
В квартире повисла тишина. Потом Никита сел на табуретку и закрыл лицо руками. Плечи его затряслись.
— Папа, — Лена подбежала к нему. — Папочка, не плачь. Она ушла.
— Ты не знаешь, — глухо сказал Никита. — Ты не знаешь, как она меня в детдом сдала. Как я в пять лет один остался. Как ждал, что она вернется. Каждый день ждал. А она не вернулась.
Эльвира стояла в стороне и смотрела на этого большого, сильного мужчину, который сейчас плакал как ребенок. И вдруг поняла: у них с Никитой общая боль. Их обоих бросили матери. Только он остался один, а у нее была надежда вернуть дочь.
Она подошла, села рядом. Положила руку ему на плечо.
— Никита, — сказала она. — Вы не один. Мы рядом.
Он поднял на нее глаза. Красные, опухшие, но уже сухие.
— Спасибо, — сказал он. — За Лену. За то, что заступились.
— Она моя дочь, — просто ответила Эльвира. — Я за нее кого угодно порву.
Лена смотрела на них и улыбалась сквозь слезы.
— Вы как родители, — сказала она. — Оба. Мои.
Никита и Эльвира переглянулись.
— Пойду чай поставлю, — сказала Эльвира и встала.
На кухне она долго стояла у плиты, глядя, как закипает вода. За спиной слышались голоса — Лена успокаивала отца, рассказывала что-то смешное, чтобы отвлечь.
В окно светило солнце. Осеннее, яркое, но уже не греющее.
Эльвира думала о том, что случилось. О свекрови, о Никите, о себе. И о том, что в этой семье теперь есть она. Не чужая. Не гостья. Своя.
Вечером они сидели втроем. Никита разлил по рюмкам.
— За нас, — сказал он. — За семью.
— За семью, — повторила Лена.
— За семью, — тихо сказала Эльвира.
Они выпили. За окном темнело. В доме было тепло.
Ночью Эльвире снова приснился коридор.
Она бежала по нему, слышала детский плач. Но теперь она знала: за дверью не младенец. За дверью — Лена, двадцатилетняя, живая. И дверь открылась легко, без ключа.
Лена стояла в белом платье и улыбалась.
— Мама, — сказала она. — Ты пришла.
Эльвира проснулась с улыбкой.
За окном светало. В городе просыпались птицы, где-то завелась машина.
Она посмотрела на телефон. Сообщение от Лены: «Доброе утро. Сегодня придешь? Пироги будем печь».
Эльвира набрала ответ: «Приду. Обязательно приду».
И пошла варить кофе.
Жизнь продолжалась.
продолжение следует...