Пустота
После похорон жизнь остановилась.
Никита не выходил из дома. Он сидел на кухне, пил чай, который остывал, и смотрел в одну точку. Иногда вставал, подходил к окну, снова садился. На работу он позвонил и сказал, что взял отпуск за свой счет — бессрочный. Ему не возражали. Кто станет возражать человеку, у которого только что умерла жена?
Лена наблюдала за отцом и не узнавала его. Всегда крепкий, собранный, он вдруг превратился в старика. Сгорбился, осунулся, перестал бриться. Щетина седая, глаза потухшие.
— Пап, может, поешь чего-нибудь? — спрашивала она.
— Потом.
— Я суп сварила. Мамин рецепт.
Никита смотрел на нее долгим взглядом, потом кивал. Но к супу не притрагивался.
Лена не знала, что делать. Как вытащить отца из этой трясины? Она пыталась говорить с ним, но он отмалчивался. Пыталась обнимать — он застывал, будто деревянный.
На третий день она позвонила Егору.
— Егор, приезжай. С отцом что-то не так.
Егор приехал вечером. Зашел на кухню, сел напротив Никиты. Молча налил себе чай.
— Дядя Никита, — сказал он. — Давай поговорим.
— О чем? — голос Никиты был глухим, безжизненным.
— О том, что ты делаешь с собой. И с Леной.
— А что я делаю?
— Ты убиваешься. Я понимаю, горе. Но Лена смотрит на тебя и сходит с ума. Ей тоже тяжело. Она мать потеряла. А теперь еще и тебя теряет.
Никита поднял голову. В глазах мелькнуло что-то похожее на боль.
— Я не ухожу, — сказал он. — Я здесь.
— Ты здесь телом. А душой — там, на кладбище. Так нельзя.
Никита молчал долго. Потом вдруг спросил:
— А ты как? Держишься?
Егор вздохнул.
— Держусь. Мне легче — я на работе. Там надо думать о других, лечить, спасать. А здесь... здесь я тоже не знаю, как быть.
Они сидели и молчали. Двое мужчин, потерявших самую главную женщину в жизни.
В комнату заглянула Лена.
— Егор, можно тебя на минутку?
Он вышел в коридор.
— Что?
— Она звонила, — тихо сказала Лена. — Эльвира.
— И что?
— Спрашивала, как мы. Предложила помочь. Я сказала, что не надо.
— Правильно.
— Но она сказала, что будет ждать. Если что.
Егор посмотрел на Лену внимательно.
— А ты как? Сама?
— Не знаю, — честно ответила Лена. — Я злая. На всех. На маму, что ушла. На папу, что раскис. На себя. На эту... Эльвиру. Хотя она вроде ни при чем.
— Это нормально. Злость — часть горя.
— И долго это будет?
— Не знаю. По-разному.
Лена кивнула. Потом спросила:
— Ты останешься сегодня?
— Останусь. Посижу с вами.
Они вернулись на кухню. Егор включил чайник, достал печенье. Заставил Никиту выпить чаю. Потом они просто сидели и смотрели телевизор — какой-то старый фильм, который никто не смотрел.
Ночью Лена не спала.
Она лежала в своей комнате, смотрела в потолок и думала. О маме, о папе, о Егоре. И об Эльвире.
Эта женщина не выходила из головы. Ее лицо, ее голос, ее рисунки. Двадцать рисунков. Двадцать лет она рисовала дочь, которую никогда не видела.
Как такое возможно? Как можно любить того, кого не знаешь?
Или можно?
Лена вспомнила, как сама, будучи маленькой, представляла свою биологическую мать. Это было давно, еще до того, как Мария сказала правду. Просто детская фантазия: вдруг я не родная, вдруг у меня есть другая мама, красивая, богатая, которая приедет и заберет меня в сказку.
Детские глупости.
Но теперь эта сказка стала реальностью. Только мама оказалась не богатой и не красивой. Обычная, уставшая, виноватая женщина в сером пальто.
Которая рисовала ее каждый год.
Лена встала, подошла к окну. За стеклом спал город. Где-то там, в гостинице «Турист», тоже не спала Эльвира.
Интересно, о чем она думает?
О том же?
На следующее утро Лена приняла решение.
— Пап, я пойду прогуляюсь, — сказала она за завтраком.
Никита кивнул. Он уже немного ожил — побрился, надел чистую рубашку. Егор уехал на работу рано утром, но перед уходом долго говорил с ним о чем-то. Видимо, помогло.
Лена вышла из дома и направилась не в парк, не к реке, а к гостинице «Турист».
Она шла и не знала, что скажет. Просто ноги сами несли ее туда.
В холле гостиницы пахло старым ковром и еще чем-то неуловимо советским. Лена подошла к стойке.
— Мне нужна Эльвира Сергеевна, — сказала она. — В каком она номере?
Администратор посмотрела подозрительно, но номер дала. Третий этаж, триста седьмой.
Лифт не работал. Лена поднялась пешком. Шла медленно, останавливаясь на каждой площадке. Сердце колотилось.
Триста седьмая дверь. Обычная, коричневая, с облупившейся краской. Лена постояла минуту, подняла руку и постучала.
Дверь открылась сразу. Эльвира стояла на пороге — в старом халате поверх ночной рубашки, растерянная, заспанная.
— Лена? — выдохнула она. — Ты? Что случилось?
— Ничего не случилось. Я просто пришла.
— Зачем?
— Не знаю. Поговорить.
Эльвира отступила, пропуская ее внутрь.
— Проходи. Я сейчас оденусь. Ты чай будешь?
— Буду.
Лена вошла в номер. Маленький, бедный, но чистый. На столе — те самые рисунки. Она подошла, взяла альбом, открыла.
Двадцать лет. Двадцать рисунков.
— Я их часто пересматриваю, — сказала Эльвира, выходя из ванной уже одетая. — Особенно последние дни.
— Можно мне один? — спросила Лена неожиданно для себя.
— Какой?
— Тот, где мне пять лет. С косичками.
Эльвира улыбнулась.
— Конечно. Забирай любой. Все твои.
Она налила чай. Они сели друг напротив друга. В номере было тихо, только за стеной работал телевизор у соседей.
— Я злая на тебя была, — сказала Лена. — Очень.
— Я знаю.
— А теперь не знаю. Мама перед смертью просила дать тебе шанс. Я обещала.
— Я не прошу шанса, — тихо ответила Эльвира. — Я просто хочу быть рядом. Если позволишь.
— А зачем тебе это? — Лена посмотрела ей прямо в глаза. — У тебя своя жизнь в Питере. Работа, наверное, друзья. Зачем тебе мы?
Эльвира долго молчала. Потом ответила:
— Потому что двадцать лет я просыпалась ночью и слышала твой крик. Тот самый, первый. Потому что я ни разу не держала тебя на руках после того, как подписала бумагу. Потому что ты — единственное, что у меня есть по-настоящему. Все остальное — работа, деньги, квартира — это пыль. А ты — кровь.
Лена смотрела на нее и видела — не врет. Не играет. Действительно так думает.
— Я не знаю, смогу ли я называть тебя мамой, — сказала она. — Наверное, нет. Для меня мама — это Мария.
— Я не претендую.
— Но я хочу узнать тебя. Просто узнать. Кто ты, чем живешь, о чем думаешь. Можно?
Эльвира улыбнулась сквозь слезы.
— Можно. Конечно, можно.
Они пили чай и говорили. Обо всем и ни о чем. О Питере, об архитектуре, о книгах. Лена рассказывала про институт, про друзей, про Егора. Эльвира слушала, боясь пропустить слово.
Просидели до вечера.
Когда Лена уходила, Эльвира обняла ее. Осторожно, боясь спугнуть. Лена сначала напряглась, потом обмякла и ответила на объятие.
— Я приду еще, — сказала она. — Завтра.
— Я буду ждать.
Лена вышла в коридор и долго стояла у лифта, который так и не заработал. В груди было странное тепло. Не счастье, нет. Что-то другое. Надежда.
Чужая роль
Эльвира проснулась с улыбкой.
Впервые за двадцать лет она проснулась и не почувствовала привычной тяжести в груди. Вчерашний день — разговор с Леной, ее объятие — перевернули что-то внутри.
Она встала, умылась, оделась. Посмотрела на часы — десять утра. Лена обещала прийти после обеда. Значит, надо чем-то занять себя до встречи.
Эльвира решила прогуляться по городу.
Псков оказался красивым. Старинные церкви, крепостные стены, набережная. Она шла по улицам, смотрела на людей и думала о том, что где-то здесь, в этом городе, выросла ее дочь. Ходила по этим улицам в школу, встречалась с друзьями, влюблялась.
— Простите, — раздалось сбоку.
Эльвира обернулась. Рядом стоял Никита.
Они замерли, глядя друг на друга.
— Вы? — сказала Эльвира. — Здравствуйте.
— Здравствуйте, — Никита выглядел лучше, чем в день похорон. Побрит, одет опрятно. Только глаза все такие же уставшие.
— Как вы? — спросила Эльвира.
— Живу, — ответил он. — А вы?
— Тоже.
Они стояли посреди улицы, и люди обходили их, не обращая внимания.
— Лена вчера к вам приходила, — сказал Никита. — Она рассказала.
— Да. Мы говорили. Она... она хорошая. Вы с Марией вырастили замечательную дочь.
Никита кивнул.
— Пойдемте, посидим где-нибудь, — предложил он. — Я не кусаюсь.
Они зашли в маленькое кафе на набережной. Заказали кофе. Сидели у окна, смотрели на реку.
— Я вас боялся, — вдруг признался Никита. — Когда вы приехали. Думал, сейчас начнете Лену перетягивать, ссорить с нами.
— Я не собиралась.
— Теперь вижу. Вы другая.
Эльвира усмехнулась.
— Какая?
— Не знаю. Не такая, как я думал. Я думал, вы приедете, начнете права качать, мол, я мать, имею право. А вы... вы тихо стояли в стороне, на похороны пришли, но не лезли. Лену не трогали.
— Я не имею права лезть. Я ее потеряла двадцать лет назад. Ваша семья — ее семья. Я чужая.
— Были чужая, — сказал Никита. — Теперь, похоже, нет. Лена о вас говорит. Осторожно, но говорит.
— И что она говорит?
— Что вы рисовали ее каждый год. Что у вас альбом есть. Это ее зацепило.
Эльвира молчала, крутила чашку в руках.
— Спасибо, — сказала она. — За то, что не гоните.
— А смысл гнать? — Никита вздохнул. — Мария перед смертью просила принять. Я Марии всю жизнь верил. Значит, так надо.
Они допили кофе и вышли на улицу. День был солнечный, теплый для сентября.
— Пойдемте, покажу город, — предложил Никита. — Раз уж вы здесь.
— Пойдемте.
Они гуляли по Кремлю, смотрели на соборы, спускались к реке. Никита рассказывал об истории Пскова, показывал старые здания. Эльвира слушала, удивляясь, как много он знает.
— Откуда вы все это знаете? — спросила она.
— Я экскурсоводом работал в молодости, — усмехнулся Никита. — Пока на завод не пошел. Там платили больше.
— А почему на завод?
— Семья. Лена родилась, надо было кормить. Мария не работала первое время, с детьми сидела. Вот и пошел, где больше дают.
Они сели на лавочку у реки.
— Вы не виноваты, — вдруг сказал Никита. — В том, что тогда случилось. Я сначала думал, виноваты. А теперь понимаю — нет.
— Я сама себя виню, — ответила Эльвира. — Каждый день.
— Зря. Жизнь сложная штука. Никогда не знаешь, где упадешь, где поднимешься.
Они помолчали. Потом Эльвира спросила:
— А вы? Как вы теперь?
— Не знаю, — честно ответил Никита. — Тридцать лет с Марией прожили. Она для меня все была. А теперь пустота. Лена рядом, но она взрослая, своя жизнь. Егор на работе пропадает. А я... я как отрезанный ломоть.
— Вам нужно время.
— Время лечит? — он усмехнулся. — Врут. Ничего не лечит. Просто привыкаешь.
Они смотрели на реку, на проплывающие мимо лодки. Между ними было что-то неуловимое — общая боль, общая потеря. И общая любовь к Лене.
— Знаете, — сказала Эльвира. — Я, наверное, уеду скоро.
— Куда?
— Домой, в Питер. Нельзя мне здесь постоянно быть. У Лены своя жизнь. У вас — своя. Я буду приезжать иногда, если позволите.
— А если не позволим? — спросил Никита.
Эльвира посмотрела на него удивленно.
— В смысле?
— Если мы не хотим, чтобы вы уезжали?
Она не поняла. Смотрела на него и ждала объяснений.
— Лене нужна женщина рядом, — сказал Никита. — Я мужик, я много чего не понимаю в бабских делах. А она... она мать потеряла. Ей нужна та, с кем можно поговорить, посоветоваться. Вы могли бы быть этой женщиной.
— Я?
— Вы. Если захотите.
Эльвира молчала. Предложение было неожиданным. Она готовилась к тому, что будет просить разрешения хотя бы изредка видеть дочь. А тут — оставайся.
— Я не знаю, — сказала она. — У меня работа в Питере. Квартира. Жизнь.
— А здесь жизнь не жизнь? — Никита посмотрел на нее внимательно. — Вы двадцать лет ждали встречи с дочерью. Дождались. И теперь уедете?
— Я не знаю, — повторила она. — Мне надо подумать.
— Думайте.
Они встали и пошли обратно к гостинице. У входа остановились.
— Спасибо за прогулку, — сказала Эльвира.
— Не за что. Приходите сегодня к нам. Лена будет рада.
— Приду.
Она вошла в холл и долго стояла у лифта, который так и не починили.
Думала.
Питер. Работа. Квартира. Друзья.
И здесь — дочь. Которая только начала открываться. И этот странный мужчина, который вдруг предложил остаться.
Что делать?
Она поднялась в номер, села на кровать и достала альбом. Открыла последний рисунок — Лена в двадцать лет. Такая красивая, такая родная.
— Я не уеду, — сказала она вслух. — Пока не могу.
Решение пришло само. Она позвонит в Питер, возьмет отпуск за свой счет. А там видно будет.
Вечером она пришла к Сомовым.
Лена встретила ее почти радостно. На кухне пахло пирогами — она научилась печь по маминым рецептам. Никита сидел с газетой, делал вид, что читает.
— Проходи, — сказала Лена. — Будем чай пить.
Эльвира села за стол. Смотрела на них — на Лену, хлопочущую у плиты, на Никиту, который украдкой поглядывал на нее. И вдруг поняла: вот оно. То, чего она была лишена двадцать лет. Дом. Семья.
— Я решила, — сказала она. — Я остаюсь в Пскове. На время. Возьму отпуск, поработаю удаленно.
Лена замерла с чайником в руках.
— Правда?
— Правда.
Лена улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, открыто.
— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо.
Никита кивнул, пряча улыбку в газету.
Эльвира смотрела на них и чувствовала, как тает лед в груди. Тот самый, что двадцать лет сковывал сердце.
— За это надо выпить, — сказал Никита и достал из шкафа бутылку.
— Пап, ты же не пьешь, — удивилась Лена.
— Сегодня можно.
Они чокнулись. Просто так, без тоста. За новую жизнь.
продолжение следует...