Разговор у озера
Егор узнал о приезде Эльвиры на следующее утро.
Он заступил на смену в семь утра, прошел в ординаторскую, чтобы переодеться, и увидел на столе записку от ночной медсестры: «Вас спрашивала какая-то женщина. Сказала, что будет ждать в сквере у больницы в 9 утра. Имя — Эльвира».
Он скомкал записку и выбросил в урну.
— Сомов, ты чего злой такой? — спросил коллега, заглядывая в ординаторскую.
— Нормально все.
— Мать как?
— Плохо.
Коллега понимающе кивнул и исчез.
Егор прошел по палатам, сделал обход, выписал назначения. Все это время краем глаза поглядывал на часы. Без пятнадцати девять. Без десяти. Без пяти.
В девять он вышел на улицу.
Сквер у больницы был маленьким, заросшим старыми тополями. Скамейки кое-где покосились, асфальт потрескался. На одной из скамеек сидела женщина в сером пальто и смотрела на больницу.
Егор подошел, остановился в двух шагах.
— Эльвира? — спросил он.
Она подняла голову. И Егор увидел то, чего не ожидал — огромные темные глаза, точь-в-точь как у Лены. Тот же разрез, тот же цвет, та же глубина. У него перехватило дыхание.
— Егор? — она встала. — Спасибо, что пришли. Я понимаю, вы заняты...
— Что вам нужно? — перебил он жестко. — Зачем вы здесь?
Она не обиделась на его тон. Только посмотрела устало.
— Я хочу понять, как мне быть. Вчера я видела Лену. Она меня выгнала. Имеет полное право. Но я не могу уехать. Не могу.
— Можете, — сказал Егор. — Билет на поезд — и до свидания. Двадцать лет без вас прожили — и дальше проживем.
— Вы тоже меня ненавидите? — тихо спросила Эльвира.
— Я? — Егор усмехнулся. — Я вас не знаю. Ненавидеть можно того, кого знаешь. А вы для меня чужая женщина, которая бросила ребенка. Какое у меня может быть к вам отношение?
— Честное, — сказала она. — Скажите честно.
Егор помолчал. Сел на скамейку. Эльвира села рядом, но на самом краю, будто боясь занимать место.
— Моя мать тоже меня бросила, — сказал он вдруг. — Когда мне было семь. Просто ушла. К другому мужчине. Даже не оглянулась.
Эльвира молчала.
— Я ее ненавидел долгие годы. А потом появилась Мария. И я понял, что мать — это не та, кто родила. А та, кто растит. Кто ночами не спит, когда ты болеешь. Кто пирожки печет по выходным. Кто в школе за тебя краснеет на собраниях.
Он повернулся к ней.
— Вы для Лены никто. Вы просто чужая тетка, которая явилась непонятно зачем. И если вы надеетесь, что она кинется вам на шею, то зря.
— Я не надеюсь, — Эльвира смотрела прямо перед собой. — Я ничего не жду. Я просто хочу быть рядом. Чтобы она знала — я есть.
— Зачем?
— Потому что я ее мать. Да, я отказалась от нее. Да, у меня не было выхода. Но я носила ее под сердцем девять месяцев. Я чувствовала, как она толкается. Я держала ее на руках. А потом... потом я подписала бумагу. И эти двадцать лет я просыпалась ночью и слышала ее крик. Тот самый, первый. Я не могу это забыть. Не могу перестать чувствовать себя виноватой. И если она будет ненавидеть меня всю жизнь — я приму это. Но я хочу, чтобы она знала: я не по своей воле ее бросила.
Егор смотрел на нее и не знал, что сказать. В ее словах не было фальши. Только боль. Такая знакомая боль, которую он сам носил в себе много лет.
— Что случилось? — спросил он. — Почему вы отказались?
Эльвира долго молчала. Потом заговорила — тихо, будто сама с собой:
— Мне было двадцать два. Я училась в институте, на архитектора. Встречалась с парнем, Сашей. Он был старше, красивый, обещал золотые горы. Я забеременела. Думала, он обрадуется. А он сказал: делай что хочешь, это твои проблемы. И исчез. Я осталась одна.
Она сцепила пальцы в замок.
— Родители... они у меня строгие были. Мать сказала: позорить семью не смей, или делай аборт, или уходи. Аборт я не могла. Уже поздно было, да и не смогла бы. Я ушла. Жила у подруги, потом снимала угол. Работала уборщицей по ночам, днем училась. А когда родила... сил не было. Совсем. Я лежала в роддоме и понимала, что не вытяну. Ребенку нужен дом, еда, одежда. А у меня ничего. Ни кола ни двора. И тут пришла женщина из соцслужбы, сказала: есть семья, хорошая, не могут иметь детей, хотят удочерить. Я подписала. Думала, на время. На месяц, на два. А потом встану на ноги и заберу. А когда встала на ноги — было поздно. Удочерение оформили, следы потерялись. Мне сказали: забудь, девочка уже в другой семье, не ломай ей жизнь.
Она вытерла слезы.
— Я и забыла. Почти. Только каждую ночь просыпалась.
Егор молчал. Перед ним сидела не чужая тетка, не стервятница, прилетевшая на запах смерти. Перед ним сидела женщина, которую жизнь била так же сильно, как и всех остальных. Может, даже сильнее.
— Мария не сказала мне всей правды, — сказал он наконец. — Она сказала только, что вы молодая были, без денег. Но не рассказала, что вас родители выгнали.
— Это неважно, — Эльвира покачала головой. — Важно то, что я сделала. Я бросила дочь. Никакие оправдания это не изменят.
— Изменят, — неожиданно для себя сказал Егор. — Для меня изменили.
Она подняла на него глаза.
— Что?
— Я сказал: для меня изменили. Я всегда думал, что моя мать просто тварь, которая бросила ребенка ради мужика. А вы... вы пытались выжить. Это разные вещи.
Он встал.
— Ладно. Мне на смену пора. Вы где остановились?
— В гостинице «Турист». На набережной.
— Я поговорю с Леной. Не обещаю, что она захочет вас видеть. Но попробую.
— Спасибо, — Эльвира тоже встала. — Спасибо вам, Егор.
— Не за что, — буркнул он и пошел к больнице.
У дверей обернулся. Она стояла под тополями, маленькая, растерянная, в этом своем сером пальто. И вдруг он понял, что она совсем не страшная. Не враг. Просто такая же запутавшаяся женщина, как все.
— Эй, — крикнул он. — Эльвира!
Она обернулась.
— Приходите сегодня вечером к нам. К семи. Я Лену привезу. Поговорите. Только... не давите на нее. Ладно?
Она кивнула.
Егор вошел в больницу и долго стоял в холле, глядя в одну точку. Он только что сделал то, что обещал Марии. Помог.
Теперь оставалось уговорить Лену.
Сломанный лед
Лена не хотела ехать.
Она сидела в комнате Егора — тот снимал однокомнатную квартиру недалеко от больницы — и смотрела в стену. Егор уже полчаса уговаривал ее поехать на встречу с Эльвирой, но она молчала.
— Лен, послушай меня, — он присел на корточки перед ней. — Ты можешь ее ненавидеть сколько угодно. Но хотя бы выслушай.
— Зачем? — спросила она глухо. — Что изменится? Она бросила меня. Точка.
— А если не точка? Если есть причины?
— Какие могут быть причины бросить ребенка? — Лена вскинулась. — Ты сам знаешь! Твоя мать бросила тебя — ты же ее не простил!
— Не простил, — согласился Егор. — Но я хотя бы знаю, почему она это сделала. Я нашел ее через пятнадцать лет. И знаешь что? Она была несчастна. Всю жизнь. Ее тот мужик бросил через год, она осталась одна, болела, умирала в одиночестве. Я пришел к ней в больницу — она лежала такая же, как Мария сейчас. И я... я не простил. Но я понял. Это разные вещи — простить и понять.
— И что мне твое понимание даст?
— Хотя бы перестанешь ненавидеть воздух, — Егор сел рядом. — Ты посмотри на себя. Ты злая на весь мир. На маму, что сказала правду. На папу, что молчал. На меня. На эту женщину. На себя. Это тебя разрушает.
Лена молчала.
— Она пришла ко мне сегодня утром, — продолжал Егор. — Я хотел ее послать. А потом она рассказала... Лен, ее родители выгнали, когда она забеременела. Отца твоего и след простыл. Она жила по углам, работала уборщицей, училась. А когда родила — у нее не было ничего. Вообще. Она подписала отказ, потому что хотела, чтобы у тебя была нормальная жизнь. А не потому, что ты была ей не нужна.
— Откуда ты знаешь, что это правда?
— А зачем ей врать? Она приехала не деньги просить, не жилье. Она приехала просто увидеть тебя. Рисковала, между прочим. Знала, что ты пошлешь. И приехала.
Лена закрыла глаза.
— Я не знаю, Егор. Я не знаю, что мне делать. Я маму теряю. А тут еще это...
— Поэтому и надо ехать, — он взял ее за руку. — Чтобы не остаться одной. Мама уходит. Папа сам не свой. Я на работе сутками. А она... она хотя бы пытается.
— Ты правда думаешь, что мне станет легче?
— Не знаю. Но хуже точно не будет. Ты уже на дне. Оттуда только наверх.
Лена долго молчала. Потом кивнула.
— Ладно. Поехали.
Они приехали к дому Эльвиры без четверти семь. Гостиница «Турист» оказалась старой советской постройки, с облезлым фасадом и темным холлом. Эльвира сняла номер на третьем этаже.
Они поднялись в лифте. Егор нажал кнопку звонка.
Эльвира открыла сразу. Будто ждала у двери. Увидела Лену — и замерла.
— Заходите, — сказала тихо.
Комната была маленькой, с продавленным диваном, старым телевизором и видом на реку. На столе стоял чай, печенье, конфеты — Эльвира приготовилась.
— Садитесь, — она заметалась. — Чай будете? Я не знала, что вы любите, взяла разное...
— Сядь, — сказала Лена жестко. — Сядь и перестань суетиться.
Эльвира послушно села. Руки ее дрожали.
Егор остался стоять у двери. Он не знал, можно ли ему вмешиваться, и решил просто быть рядом — на случай, если Лене понадобится поддержка.
— Я слушаю, — Лена смотрела на Эльвиру в упор. — Рассказывай.
— Что рассказывать?
— Всю правду. Почему ты меня бросила. Не жалостливую историю про бедную девочку, а правду. Я хочу знать.
Эльвира глубоко вздохнула.
— Хорошо. Только это не будет красиво.
И она рассказала.
Все. Про Сашу, который исчез. Про родителей, которые выставили ее на улицу, когда узнали о беременности. Про ночевки у подруг, про работу уборщицей, про голодные месяцы. Про то, как рожала одна в роддоме, без цветов, без поддержки, без надежды.
— Ты кричала, когда родилась, — голос Эльвиры дрожал. — Так громко, что я испугалась. Акушерка сказала: здоровая, легкие хорошие. И положила тебя мне на грудь. Ты была такая маленькая, теплая, пахла молоком. Я держала тебя и думала: ни за что не отдам. Никому.
Она замолчала, сглатывая слезы.
— А через два дня пришла женщина из соцслужбы. Сказала: есть семья, хорошая, муж и жена, не могут иметь детей. Хотят удочерить. Я закричала: нет! Не отдам! А она говорит: девочка, у тебя есть жилье? Есть работа? Есть муж? Ты сможешь прокормить ребенка? Я молчала. Потому что ничего не было.
— И ты подписала.
— Подписала. Думала, на время. Думала, встану на ноги и найду. А когда встала на ноги — было поздно. Документы оформили, следы потерялись. Мне сказали: не ищи, у девочки теперь другая мать, не ломай ей жизнь.
Эльвира посмотрела на Лену.
— Я не искала. Я боялась, что ты меня не примешь. Боялась, что ты счастлива без меня. Я рисовала тебя каждый год — на день рождения. Представляла, какая ты стала. Я храню эти рисунки. Показать?
Лена молча кивнула.
Эльвира достала из сумки альбом. Обычный, в твердой обложке. Открыла первую страницу.
Там был младенец. Наивный рисунок, чуть корявый, но очень старательный.
— Это тебе три дня, — сказала Эльвира. — Я рисовала по памяти, как ты лежала в кювезе.
Следующий рисунок — год. Потом два, три, пять. С каждым годом рисунки становились лучше, профессиональнее. Девочка на них росла, менялась. Семь лет — с бантиками. Десять — серьезная, с книжкой. Пятнадцать — подросток, колючий, но красивый. Восемнадцать — почти взрослая девушка.
Лена листала и не могла оторваться. Это была ее жизнь. Нарисованная чужой женщиной, которая не видела ее ни дня, но представляла каждый год.
На последнем рисунке — двадцать лет. Девушка с длинными волосами, очень похожая на саму Лену.
— Это я рисовала в прошлом году, — тихо сказала Эльвира. — Не знала, какая ты на самом деле. Просто представляла.
Лена закрыла альбом. Посмотрела на Эльвиру.
Глаза у той были красные, полные слез, но она не плакала. Смотрела с такой надеждой, что у Лены защемило сердце.
— Ты правда рисовала меня каждый год?
— Каждый. В день твоего рождения. Я ставила свечку и рисовала. Двадцать лет.
Лена отвернулась к окну. За стеклом темнела река, зажигались огни на набережной.
— Я не знаю, что сказать, — прошептала она. — Я не готова тебя простить.
— Я не прошу прощения.
— Но я... я перестала тебя ненавидеть. Пока не знаю, что это значит. Но перестала.
Эльвира всхлипнула, прикрыла рот ладонью.
Егор подошел к Лене, положил руку на плечо.
— Поехали домой, — сказал он тихо. — Поздно уже.
Она кивнула. Встала. У двери обернулась.
— Я приду еще, — сказала она Эльвире. — Завтра. Хочу посмотреть на рисунки. Все.
— Я буду ждать, — ответила Эльвира.
Когда они ушли, она закрыла дверь, села на пол и разрыдалась. Впервые за двадцать лет — не от боли, а от надежды.
А в машине по дороге домой Елена сидела молча и смотрела в окно. Егор не спрашивал ни о чем. Просто вез.
— Знаешь, — сказала она вдруг. — Моя мать... Мария... она тоже меня выбрала. А эта... эта меня не выбирала. У нее не было выбора. Я никогда об этом не думала.
— Теперь думаешь?
— Теперь думаю.
Машина въехала во двор. В окнах квартиры горел свет — Никита ждал.
— Спасибо, Егор, — сказала Лена, выходя. — Ты прав. Хуже не стало.
— Я же говорил.
Она захлопнула дверцу и пошла к подъезду. А он еще долго сидел в машине, глядя на темное небо.
Где-то там, в больнице, умирала Мария. Но, кажется, она умирала спокойно. Потому что знала: она сделала все правильно.
продолжение следует...