Женщина в сером
Поезд «Питер—Псков» прибывал на вокзал в половине одиннадцатого утра.
Эльвира стояла в тамбуре за десять минут до остановки. Смотрела в грязное окно на проплывающие мимо дома, деревья, полустанки. За ночь она не сомкнула глаз — сидела у окна в купе, пила остывший чай из стакана в подстаканнике и смотрела на темноту за стеклом. Мысли путались, разбегались, возвращались снова.
Она ехала к дочери.
К дочери, которую не видела двадцать лет. К дочери, чье лицо она представляла себе тысячи раз, но теперь боялась увидеть.
Поезд дернулся и остановился. Эльвира взяла сумку, спустилась на перрон.
Псков встретил ее серым небом и мелким, противным дождем. Она подняла воротник пальто, огляделась. Небольшой вокзал, провинциальная чистота, редкие пассажиры, спешащие к выходу. Никто не встречал ее с цветами. Никто не ждал.
Она поймала такси.
— Вам куда? — спросил водитель, молодой парень с серьгой в ухе.
Эльвира назвала адрес. Тот самый, который записала на чертеже. Улица Чудская, дом четырнадцать.
— Это на Завеличье, — сказал водитель, выруливая с привокзальной площади. — Родственников навестить?
— Можно и так сказать, — ответила Эльвира и отвернулась к окну.
Город проплывал мимо: старые купеческие дома, новостройки, церкви, мосты через реку Великую. Эльвира смотрела и не видела. В голове пульсировала одна мысль: она там. Моя дочь там. За этими стенами, за этими окнами.
— Приехали, — сказал водитель.
Эльвира расплатилась, вышла. Дом оказался обычной панельной пятиэтажкой, каких тысячи по всей стране. Серой, обшарпанной, с ржавыми козырьками над подъездами. Двор был заставлен машинами, на лавочке сидели бабушки, обсуждая погоду и соседей.
Четырнадцатый дом, седьмая квартира.
Эльвира стояла у подъезда и не могла войти. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Она прислонилась к стене, закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов.
— Вы к кому? — раздался голос.
Она открыла глаза. Рядом стояла бабушка в цветастом платке и смотрела подозрительно.
— Я... мне в седьмую квартиру, — сказала Эльвира.
— К Сомовым? — бабушка оживилась. — А вы кто будете? Родственница? У них там беда, слышала. Мария-то, говорят, совсем плоха. В больнице лежит.
— Я знаю, — тихо ответила Эльвира.
— А вы кто? — не унималась бабушка.
— Я... просто знакомая.
Она вошла в подъезд, не дожидаясь новых вопросов. Темно, пахнет кошками и вареной капустой. Лифта нет. Седьмая квартира на третьем этаже.
Эльвира поднялась медленно, останавливаясь на каждой площадке. У двери постояла минуту, глядя на облупившуюся краску и цифру «7» с отколотым уголком. Потом нажала звонок.
Тишина.
Она позвонила еще раз. Еще.
Никто не открывал.
Эльвира прислонилась лбом к двери. Глупо. Глупо было приезжать без звонка. Надо было предупредить. Но она боялась, что если предупредит — не решится. Или ей скажут не приезжать.
Она спустилась вниз, села на лавочку рядом с бабушками. Те смотрели с любопытством.
— Дома никого, — сказала та же бабушка в платке. — Никита на работе, наверное, а девчонка ихняя, Ленка, в больнице у матери. Вы подождите, может, придут.
— Спасибо, — кивнула Эльвира.
Она сидела на лавочке под мелким дождем и смотрела на подъезд. Прошел час. Потом второй. Бабушки ушли, их сменили другие. Дождь то прекращался, то начинался снова.
Эльвира промокла, замерзла, но не уходила. Она боялась уйти и пропустить.
Ближе к вечеру во двор въехала старая машина, из которой вышел мужчина. Высокий, уставший, в рабочей куртке. Он закрыл машину и пошел к подъезду.
Эльвира встала.
— Простите, — окликнула она. — Вы Никита?
Мужчина обернулся. Взгляд у него был тяжелый, воспаленный.
— Да. А вы кто?
— Я Эльвира. Мать... биологическая мать Лены.
Никита замер. Несколько секунд смотрел на нее так, будто перед ним призрак. Потом лицо его исказилось.
— Вы, — сказал он глухо. — Вы та самая.
— Да.
Он подошел ближе. Теперь Эльвира видела его лицо — осунувшееся, небритое, с темными кругами под глазами. Руки в цементной пыли, куртка старая, штопаная.
— Зачем вы приехали? — спросил он жестко. — Мало вам было двадцать лет? Решили теперь посмотреть, что выросло?
— Я хочу... — Эльвира запнулась. — Я хочу увидеть ее. Просто увидеть. Я не буду навязываться.
— Не будете? — Никита усмехнулся. — А зачем тогда приехали? Совесть замучила? Или Мария позвала — вы и примчались, как стервятники на запах смерти?
— Не смейте так говорить! — Эльвира почувствовала, как внутри закипает злость. — Я не стервятник. Я мать. Я имею право...
— Какое право? — перебил Никита. — Вы подписали отказ. Двадцать лет назад. Вы добровольно отказались от нее. А мы — мы ее растили, кормили, лечили, любили. Мы не спали ночами, когда она болела. Мы собирали деньги на ее учебу. Мы. А вы где были? В Питере, дома строили? И теперь приехали?
Эльвира молчала. Каждое слово било наотмашь, но она не могла возразить. Потому что это была правда.
— Я не прошу прощения, — сказала она тихо. — Я знаю, что не заслуживаю. Но я хочу увидеть дочь. Хотя бы раз.
Никита долго смотрел на нее. Потом махнул рукой.
— Идемте. Только Лены нет. Она в больнице, у матери. Если хотите — можете подождать. Но я не знаю, когда она вернется.
Он открыл подъезд и пошел вверх по лестнице. Эльвира пошла за ним.
Квартира оказалась маленькой, чистой, но какой-то осиротевшей. На стенах — фотографии в рамках. Эльвира сразу увидела ее. Девушка с длинными темными волосами, похожая... на кого? На нее? На отца, которого Эльвира почти не помнила?
— Проходите на кухню, — бросил Никита. — Чай будете?
— Да, спасибо.
Они сидели на кухне и пили чай из старых кружек. Никита молчал, Эльвира тоже не знала, что говорить. За окном темнело.
— Она злая сейчас, — вдруг сказал Никита. — Лена. Мария сказала ей правду. Она злая на весь мир. Если увидит вас — может наговорить гадостей.
— Я выдержу.
— Выдержите? — он усмехнулся. — Двадцать лет молчали — и вдруг такие смелые стали?
— Я не молчала, — Эльвира поставила кружку. — Я каждый день думала о ней. Каждый день. Я рисовала ее. Представляла, как она растет. Я... я не имела права искать ее. Но я не молчала.
Никита посмотрел на нее с удивлением.
— Рисовали?
— Да. У меня есть альбом. Двадцать рисунков. От младенца до двадцати лет. Я хотела подарить ей. Если позволит.
В прихожей хлопнула дверь.
— Пап? Ты дома?
Эльвира замерла. Сердце остановилось, потом понеслось вскачь.
Никита встал. Вышел в коридор.
— Лена, — сказал он. — Там... к тебе пришли.
— Кто?
Эльвира встала. Сделала шаг к двери кухни. И увидела ее.
Девушка стояла в прихожей, в мокром пальто, с растрепанными волосами. Увидела Эльвиру — и побелела.
— Ты, — выдохнула она.
И в этом одном слове было столько ненависти, что Эльвира покачнулась.
Встреча
Они стояли друг напротив друга в маленькой прихожей, и между ними было двадцать лет тишины.
Елена смотрела на эту женщину — незнакомую, чужую, но в то же время пугающе похожую на себя. Те же темные волосы, тот же разрез глаз, тот же изгиб бровей. Как будто в зеркало смотрела, только зеркало было старым, потрепанным жизнью.
— Зачем ты приехала? — голос Елены дрожал от ярости. — Мало того, что бросила меня, так теперь решила посмотреть, что выросло? Как экспонат в зоопарке?
— Лена... — начала Эльвира.
— Не смей называть меня так! Для тебя я никто. Ты отказалась от меня. Ты подписала бумажку и забыла на двадцать лет. А теперь являешься, когда мама умирает? Решила занять ее место?
— Я не собираюсь занимать чье-то место, — тихо сказала Эльвира. — Я просто хотела увидеть тебя. Узнать, как ты живешь.
— Узнать? — Елена засмеялась, но смех вышел истеричным. — А раньше нельзя было? Двадцать лет нельзя было узнать? Или тебе было плевать?
— Мне не было плевать.
— А что? Что тебе мешало? Найти меня через интернет, через соцсети, через ту же больницу, где ты меня родила? Это же просто! Это же не сложнее, чем сесть в поезд сейчас! Почему ты не искала меня раньше?
Эльвира молчала. Что она могла сказать? Что боялась? Что считала себя недостойной? Что надеялась, что дочери лучше без нее? Это все звучало бы сейчас жалкими оправданиями.
— Я не искала, потому что думала, что так будет лучше для тебя, — сказала она наконец. — У тебя была семья. Мама, папа, брат. Ты была счастлива. Я не имела права врываться и ломать твою жизнь.
— А сейчас имеешь? — крикнула Елена. — Сейчас не ломаешь? Мама умирает, папа с ног сбивается, а тут являешься ты — вся из себя красивая, питерская, успешная — и хочешь, чтобы я тебя обняла и простила?
— Я не жду прощения, — Эльвира с трудом сдерживала слезы. — Я ничего не жду. Я просто хочу быть рядом. Если позволишь.
— Не позволю, — отрезала Елена. — Убирайся. Уезжай обратно в свой Питер и живи как жила. Без меня ты двадцать лет прожила — и дальше проживешь.
Она скинула мокрое пальто прямо на пол и ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью.
В коридоре повисла тишина. Эльвира стояла, не двигаясь. Слезы текли по щекам, но она даже не замечала их.
Никита вышел из кухни, посмотрел на нее, на закрытую дверь комнаты дочери. Вздохнул.
— Я же говорил, — сказал он устало. — Она злая.
— Я заслужила, — ответила Эльвира. Она вытерла слезы рукавом. — Можно я еще посижу? Просто посижу здесь. Я не буду к ней лезть.
— Сидите, — махнул рукой Никита. — Только толку?
Он ушел на кухню. Эльвира осталась в прихожей. Она подняла с пола пальто Елены, аккуратно повесила на вешалку. Потом села на маленькую скамеечку у двери и закрыла глаза.
За дверью комнаты Елена сидела на кровати, сжимая подушку. Она не плакала. Злость переполняла ее, вытесняя все остальные чувства. Как она посмела приехать? Как посмела смотреть на нее этими глазами — виноватыми, несчастными? Будто это она, Елена, должна ее жалеть!
— Ненавижу, — прошептала Елена в подушку. — Ненавижу.
Но где-то глубоко внутри, под слоем гнева и обиды, пульсировало другое чувство. Любопытство. Она приехала. Она все-таки приехала. Не побоялась, не спряталась, приехала.
Елена вспомнила лицо этой женщины — осунувшееся, бледное, с красными от недосыпа глазами. Она выглядела не успешной и красивой, а потерянной и несчастной. Почти такой же несчастной, как сама Елена.
— Нет, — сказала она вслух. — Не смей жалеть ее. Она не заслуживает.
На кухне Никита налил себе водки. Выпил залпом, поморщился. Эльвира сидела в прихожей, не решаясь войти.
— Идите сюда, — позвал он. — Чего в коридоре сидеть?
Она вошла, села за стол. Никита налил и ей. Она покачала головой.
— Пейте, — сказал он. — Легче станет.
Эльвира взяла рюмку, выпила. Водка обожгла горло, но легче не стало. Стало только пусто и холодно внутри.
— Она хорошая девочка, — вдруг сказал Никита. — Лена. Добрая, умная. Просто сейчас... сейчас у нее горе. Мария уходит. А тут еще вы. Два удара сразу.
— Я понимаю.
— Понимаете? — он посмотрел на нее пристально. — А я вот не понимаю. Вы-то зачем приехали? Правда, зачем? Раскаяться? Или надеетесь, что она вас примет и будете жить долго и счастливо?
— Я не знаю, — честно ответила Эльвира. — Я думала об этом двадцать лет. Каждый день. Что бы я сделала, если бы нашла ее. И каждый раз ответ был разный. То хотела упасть в ноги и просить прощения. То хотела просто посмотреть издалека и уйти. То хотела рассказать все, объяснить. А теперь... теперь я просто здесь. И не знаю, что делать.
Никита вздохнул.
— Тяжело вам будет. Она не простит. Я Лену знаю. Упрямая, как я. Если что вобьет в голову — не переубедишь.
— Я готова.
— К чему? К тому, что она будет ненавидеть вас до конца дней?
— Если придется — к этому тоже.
Никита покачал головой.
— Странная вы женщина, Эльвира. Двадцать лет молчали — и вдруг готова терпеть ненависть. Что изменилось?
— Мария позвонила, — тихо сказала Эльвира. — Сказала, что умирает. И я поняла: если не сейчас, то никогда. Я не хочу умереть, так и не увидев дочь. Не хочу, чтобы она думала, что мне было все равно.
— А вам не все равно?
— Нет. Никогда не было все равно.
Они замолчали. За окном совсем стемнело. Где-то в городе гудели машины, лаяли собаки, текла обычная вечерняя жизнь.
В комнате Елена лежала на кровати и смотрела в потолок. Она слышала приглушенные голоса с кухни, но не разбирала слов. Думала о том, что за стеной сидит женщина, которая дала ей жизнь. Которая носила ее под сердцем девять месяцев. Которая держала ее на руках в первые минуты после рождения.
А потом отдала чужим людям.
— Почему? — прошептала Елена. — Почему ты это сделала?
Ответа не было.
Через час Эльвира встала.
— Я пойду, — сказала она Никите. — Спасибо за чай. И за... за то, что пустили.
— Куда вы пойдете на ночь глядя? — удивился Никита. — Оставайтесь. У нас диван есть, в зале.
— Нет, не надо. Я в гостиницу. Не хочу ее смущать своим присутствием.
— Как знаете.
Она надела пальто, уже взялась за ручку двери, когда из комнаты вышла Елена.
Они снова встретились взглядами.
— Ты уезжаешь? — спросила Елена жестко.
— Нет, — ответила Эльвира. — Я в гостиницу. Я останусь в городе. На время.
— Зачем? Я же сказала — ты мне не нужна.
— Я знаю. Но я хочу быть рядом. Хотя бы близко. Если ты захочешь поговорить — я буду здесь.
Елена сжала губы.
— Не захочу.
— Твое право.
Эльвира открыла дверь и вышла. Лестничная клетка встретила ее холодом и запахом кошек. Она медленно спустилась вниз, вышла из подъезда и остановилась во дворе.
Дождь кончился. Небо прояснилось, кое-где показались звезды.
Эльвира стояла посреди двора, смотрела на окна третьего этажа. В одном из них горел свет — наверное, комната Елены.
Она постояла еще минуту, потом развернулась и пошла искать гостиницу.
А в окне третьего этажа Елена смотрела ей вслед.
И впервые за этот день не чувствовала злости.
Только пустоту.
продолжение следует...