Своему отцу я, конечно же, благодарен по гроб жизни – столько хорошего он для меня сделал. На его шее я сидел практически до самого окончания вуза, и с какой-нибудь серьезной проблемой первым делом бежал к нему. Так что мне грех на него жаловаться…
Но честно скажу: быть похожим на него я никогда не хотел. Слишком мы были разные. И когда мне говорили о какой-то схожести с ним, или я сам ловил себя на этом: в лице, в интонациях, то, как кокетка, расстраивался.
Нет, у меня были совсем другие герои, более романтичные – из фильмов, книг, далекие от нашей повседневщины…
Он был типичный советский начальник. С подчиненными – грубый до хамства и мата, никакой снисходительности, как, собственно, и со мной. Зато перед чинами повыше откровенно лебезил, прямо не узнать было грозного папу. А меня, который не раз все это видел – брал за него стыд. Хотя сейчас понимаю: по-иному у нас, похоже, и нельзя было – что с подчиненными тебе, что с твоими боссами... Если, конечно, хотел преуспеть в этой вековой немилосердной системе.
А я вот как раз не очень-то и хотел и без особой печали бросил свою квази-журналистскую, а вернее, пропагандистскую работенку. Невмоготу уже стала вся эта лажа. И в итоге, начитавшись Льва Толстого, я, к ужасу папы, пошел в простые санитары...
У него была куча друзей, еще с комсомольской юности, а у меня – никаких таких дружбанов так и не завелось. Приятели были, а друга – никогда. У меня и язык не повернулся бы сказать о ком-то: это мой друг. Знать, не заслужили…
Он, в отличие от меня, никогда ничего не стеснялся и плевал, что подумают о нем другие (естественно, кроме начальства). А я, непонятно с чего, всегда был – сама деликатность и чувствовал себя перед всеми каким-то ущербным.
Он преклонялся перед Сталиным, переживал из-за преждевременной смерти Андропова, не любил Хрущева и, конечно, Горбачева с Ельциным, а я ни к кому из наших вождей не испытывал ни малейшего расположения, хотя, разумеется, отличал дьявола от слабака.
Он терпеть не мог всяких диссидентов, в том числе великого Солженицына, которым я восхищался...
Он был плоть от плоти наш, советский, партийный, а я чувствовал себя везде чужим, за исключением разве что пионерского детства. Ну, а сейчас, уже в преклонном возрасте, стал и вовсе чужаком вдвойне.
И если бы я внешне не походил на него, то, наверное, мог вообще усомниться в его отцовстве. Даже подумывал пойти проверить мои генетические корни…
Нехорошо, конечно, с моей стороны так писать о собственном родителе, тем более что, по тогдашним общественным меркам, он мог вполне служить для меня примером: директор крупного предприятия, орденоносец, член всяких там звучных советов, комиссий, персональный пенсионер… А вот я, по тем же принятым меркам, оказался, в общем-то, никем: без званий, без должностей, вне всяких сообществ, команд. Можно даже сказать, отщепенец, как выражались в советские времена, да и сейчас, по сути, так же.
Я был совсем не такой, как требуется, и как хотелось моему папе, из-за чего он, конечно, сильно переживал, считал, что я его позорю…
Вот такие у меня с ним были негладкие родственные отношения.
Но от этого, кажется, я еще сильнее сейчас тоскую по нему. И почему-то думаю, что он и сам в тайниках души был такой же отщепенец.