— Потерпим на съёмной. Зато отец поднимется, — сказал он, будто речь шла о мелочи, а не о продаже моей квартиры.
Андрей произнёс это спокойно, словно предлагал купить новую модель пылесоса или сменить оператора мобильной связи. Он сидел на кухне, на том самом стуле с дерматиновой обивкой, который мы когда-то тащили с дачи моих родителей, потому что жалко было выбрасывать. Обивка давно протерлась на сгибах, обнажая жёлтый поролон, и Андрей каждый раз ёрзал, пытаясь устроиться поудобнее, но так и не удосужился ни подшить чехол, ни купить новое. Вот так и жили: всё временно, всё на потом, всё будто бы ненадолго, а прошло уже пятнадцать лет.
Я стояла у окна, глядя на серый двор, где вечный ветер гонял обёртки от чипсов и сухие листья клёнов. Октябрь в этом году выдался ранним и злым. Стекло холодило лоб, хотя я не прикасалась к нему. Внутри меня что-то оборвалось, тихий щелчок, как будто перегорела лампочка в дальней комнате. Не было ни крика, ни слёз, ни желания бросить в мужа тарелкой. Была только тяжёлая, ватная пустота.
— Андрей, — сказала я, не оборачиваясь. — Это моя квартира. Она досталась мне от мамы с папой.
— Я знаю, Лен. Конечно, знаю. Но ты же видишь, какая ситуация. У отца шанс уникальный. Если мы сейчас вложимся, он через год развернётся. Производство, цеха, рабочие места. Мы же не просто деньги отдаём, мы в дело вкладываем.
Я наконец повернулась. Он смотрел на меня своими честными, немного собачьими глазами. Андрей никогда не врал мне в глаза. Он вообще редко врал, предпочитая недоговаривать, уходить в туман, заменять конкретику высокими материями. Вот и сейчас: «производство», «цеха», «шанс». А за этим стояла моя двушка в спальном районе, которую мама покупала еще в девяносто третьем, стояла в очереди, выбивала, платила какие-то невероятные деньги по тем временам, занимала у тёток. Здесь я выросла, здесь вышла замуж, здесь родила Катю. Здесь пахло мамиными духами «Красная Москва» ещё лет пять после её смерти, хотя никакими спреями я эту память не выводила.
— Какой шанс, Андрюш? — спросила я тихо. — Твой отец сколько бизнесов открыл за последние десять лет? Цветочный магазин? Салон красоты? Доставка воды?
— То было другое. Рынок не готов. Сейчас ситуация изменилась. Виктор Павлович всё просчитал.
— Виктор Павлович всегда всё просчитал, — я подошла к столу, взяла свою чашку. Чай давно остыл, на поверхности плавала тонкая плёнка. — И где теперь тот цветочный магазин?
— Конкуренты задавили. Но это опыт.
— Опыт за мой счёт?
Андрей поморщился, словно у него заболел зуб. Он не любил, когда я переходила на конкретику. Ему нравилось парить в облаках семейного единства, где все мы — одна команда, где «моё» и «твоё» растворяется в общем «наше». Но вот парадокс: когда речь заходила о жертвах, жертвовать почему-то должна была я. Его зарплата уходила на кредиты, которые они с отцом брали под предыдущие «уникальные шансы». Моя зарплата учителя литературы шла на еду, коммунальные услуги и Катю. А квартира… Квартира была единственным активом, который пока не удалось монетизировать.
— Лен, ну не будь ты такой… приземлённой. — Он сделал жест рукой, словно отгонял муху. — Мы же семья. Мы должны поддерживать друг друга. Отец немолодой уже. Хочет себя реализовать.
— Ему шестьдесят два года, Андрюш. Он хочет реализовать себя за счёт продажи жилья своей невестки. Это как-то… странно звучит, если честно.
— Не невестки, а жены сына! — он повысил голос, и в этой интонации прорезалась та сталь, которую я редко слышала. Обычно он был мягким, податливым, как пластилин. Но когда дело касалось его отца, в нём просыпался какой-то древний, патриархальный инстинкт. — Ты понимаешь, что если мы сейчас упустим момент, мы потом себе этого не простим? Мы можем жить хорошо. Не так, как сейчас, в этой хрущёвке. Отец обещал, что через год мы возьмём трёшку в центре. Или даже дом за городом.
Я посмотрела на него внимательно. В его глазах горел лихорадочный блеск. Это был не его блеск. Это был блеск Виктора Павловича. Андрей давно уже жил не своей жизнью. Он был придатком к отцу, спутником на орбите этой яркой, харизматичной, разрушительной звезды. Виктор Павлович умел говорить так, что люди начинали верить в невозможное. Он мог продать снег зимой, причём так, что покупатели ещё и спасибо сказали бы за возможность прикоснуться к холоду.
— Дом за городом, — повторила я механически. — А пока мы потерпим на съёмной.
— Ну да. Всего год. Ну, полтора. Это же не навсегда.
— Андрей, — я поставила чашку на стол, звук получился резким. — А если не получится? Если отец снова ошибётся в расчётах? Что тогда? Мы останемся без квартиры, с кучей долгов и на съёмной квартире, где хозяин может выгнать нас в любой момент?
— Не получится не может. — Он сказал это с такой уверенностью, что мне стало страшно. Не за себя, а за него. За его способность жить в иллюзиях. — Всё будет хорошо. Я тебе обещаю.
— Ты мне много чего обещал. Помнишь, как мы собирались в Грецию пять лет назад?
— При чём тут Греция? Речь о будущем семьи!
— Речь о том, что ты снова готов пожертвовать моим спокойствием ради авантюры твоего отца.
Он встал, начал ходить по кухне. Маленькое пространство не позволяло размахивать руками, поэтому он выглядел как зверь в клетке.
— Ты эгоистка, Лена. Прости, но это факт. Тебе важнее кирпичи, чем родной человек.
— Мне важнее безопасность нашей дочери, — отрезала я. — Кате пятнадцать лет. Ей нужно место, где она может учиться, где у неё есть своя комната. На съёмной квартире мы будем жить в одной комнате с вами. Или ты предлагаешь отправить её к бабушке?
— Мама с радостью…
— Твоя мама живёт в коммуналке, Андрей. В комнате двенадцать метров. Куда она Катю денет?
Он замолчал. Этот аргумент был весомым. Даже Виктор Павлович не мог убедить всех, что жизнь в коммуналке лучше отдельной квартиры. Но пауза длилась недолго.
— Найдем что-нибудь хорошее. Есть варианты рядом со школой. Мы всё продумаем. Лена, ну пожалуйста. Не губи дело. Отец уже договорённости достиг. Люди ждут. Если мы сейчас откажемся, это будет ударом по репутации.
— По какой репутации? — я рассмеялась, но смех вышел сухим и неприятным. — У него репутация человека, который прогорает каждые два года?
— Это временные трудности роста!
— Андрей, хватит. — Я устала. Вдруг накатила такая усталость, что ноги стали ватными. — Делай что хочешь. Но знай: если мы продадим эту квартиру, и вы потеряете деньги, я тебе этого не прощу. Никогда.
— Не потеряем, — он подошёл ко мне, хотел обнять, но я отстранилась. — Всё будет хорошо. Вот увидишь.
Он вышел из кухни, хлопнув дверью. Я осталась одна. Тишина в квартире была густой, почти осязаемой. Я посмотрела на стены. Обои были светлые, с мелким цветочком. Мама клеила их сама, стоя на табуретке. Я помнила, как она ругалась, когда клей капал ей на рукав. Помнила, как папа прибивал плинтуса, ронял молоток на ногу и шипел сквозь зубы, чтобы не напугать нас.
Эти стены помнили всё. Мои первые шаги, мои слёзы после первой школьной двойки, мою первую любовь, когда я приводила сюда мальчиков, и мама делала вид, что не замечает, но потом мы с ней смеялись на кухне над моими выборами. Здесь пахло жизнью. А теперь здесь пахло сделкой.
Я подошла к шкафу, где лежали документы. Свидетельство о собственности. Зелёная книжечка, уже потрёпанная по углам. Я провела пальцем по обложке. Продать. Отдать ключи чужим людям. Пустить их в свою историю.
В прихожей зазвонил телефон. Это была Катя.
— Мам, ты где? Я домой иду. Купи что-нибудь вкусное, а?
— Привет, дочка. Я дома.
— А папа?
— Тоже дома.
— Что-то случилось? У тебя голос странный.
— Нет, всё нормально. Куплю тебе твоих любимых сырников.
— Ура! Мам, а можно пиццу ещё?
— Можно и пиццу. Приходи скорее.
Я положила трубку. Катя не знала. Мы с Андреем решили не говорить ей до последнего. Зачем травмировать ребёнка? Но ребёнок уже не был ребёнком. Пятнадцать лет — это возраст, когда чувствуешь фальшь за версту. Она войдёт в дверь, посмотрит на наши лица и всё поймет. Дети всегда всё понимают раньше, чем мы успеваем придумать оправдания.
Я начала собираться в магазин. Надела пальто, замотала шарф. На улице уже темнело. Фонари включались лениво, мигали, как уставшие глаза. В подъезде пахло кошками и жареной картошкой. Соседка с третьего этажа, Марина Ивановна, несла сумку с продуктами.
— Елена, здравствуйте! Что-то вы бледная сегодня. Не заболели?
— Нет, Марина Ивановна, просто устала. Работа.
— Ох, работа нас всех сушит. Вы бы отдыхали чаще. Муж пусть помогает.
— Помогает, — солгала я.
На улице ударил холодный ветер. Я плотнее закуталась. В магазине было ярко и шумно. Люди брали продукты, сравнивали цены, жаловались на жизнь кассиршам. Обычная жизнь. А у меня внутри всё перевернулось. Я бродила между рядами, не понимая, что мне нужно. Сырники. Да, сырники. И пиццу. Но аппетита не было.
Я взяла упаковку полуфабрикатов. Замороженные сырники. Мама никогда не покупала замороженные. Она делала творог сама, из молока, которое приносили с рынка. «Магазинный творог — это пластилин», — говорила она. А я покупаю пластилин. Вот так и живём: упрощаем, заменяем, экономим время, которое потом некуда деть.
Когда я вернулась, Андрей сидел в гостиной с ноутбуком. На экране были какие-то графики, схемы. Виктор Павлович прислал презентацию. «Инновационный проект по переработке вторсырья». Звучало солидно. Но я знала, что за этим стоит. Очередная попытка быстро заработать, не вкладываясь в оборудование, не изучая рынок, на чужие деньги.
— Смотрю? — спросил Андрей, не поднимая глаз.
— Смотрю. Красиво нарисовано.
— Это не рисовано, это бизнес-план.
— Бизнес-план на продажу моей квартиры.
Андрей вздохнул, закрыл ноутбук.
— Лена, ну сколько можно? Ты как заезженная пластинка.
— Я просто пытаюсь до тебя достучаться.
— Ты достучалась. Но решение принято. Я уже договорился с риелтором. Завтра придут фотографировать.
У меня подкосились колени. Я оперлась о косяк двери.
— Завтра? Ты даже не спросил меня окончательно?
— Зачем спрашивать, если ты всё равно против? Я знаю тебя. Ты упрёшься и будешь стоять до последнего. А время уходит.
— Ты продаёшь меня, Андрей. Вместе с квартирой.
— Не говори ерунды. Я делаю это для нас.
В коридоре загремели ключи. Вошла Катя. Она сбросила ботинки, бросила рюкзак на пуфик.
— Привет всем! Мам, ты сырники купила?
— Купила. Сейчас пожарю.
Катя посмотрела на отца, потом на меня. Её взгляд был острым, внимательным.
— Что случилось? Вы как на похоронах.
— Ничего не случилось, — сказал Андрей слишком быстро. — Просто обсуждали планы на выходные.
— Планы на выходные обсуждают с нормальными лицами, — Катя прошла на кухню, открыла холодильник. — А у вас лица такие, будто банк отбирает квартиру.
Я замерла. Андрей нервно закашлялся.
— Катя, иди мой руки, — сказала я. — Будем ужинать.
Ужин прошёл в молчании. Только звон вилок о тарелки нарушал тишину. Катя ела быстро, будто спешила убежать. Андрей ковырял еду. Я смотрела, как он держит вилку. Раньше мне нравилось, как аккуратно он ест. Теперь это казалось мне признаком какой-то внутренней зажатости, неспособности действовать решительно в главном, но идеальной отточенности в мелочах.
— Пап, — вдруг сказала Катя, отодвигая тарелку. — Ты правда хочешь продать бабушкину квартиру?
Андрей подавился водой.
— Кто тебе сказал?
— Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять. Вы шепчетесь, ходите мрачные. И сегодня риелтор звонил на домашний, я снял трубку. Женщина спрашивала, можно ли завтра в десять утра.
Андрей посмотрел на меня с укором.
— Надо было телефон выключить.
— Зачем выключать? — Катя смотрела на отца прямо в упор. — Это же моя тоже квартира. Половина её моя по наследству после бабушки. Или вы забыли?
— Катя, не вмешивайся, — сказал Андрей строго. — Это дело взрослых.
— Мне пятнадцать лет. Я уже не маленькая. И я не хочу переезжать в съёмную дыру. У меня там друзья рядом, школа рядом.
— Мы найдём квартиру рядом, — начал Андрей.
— Не найдёте. В нашем районе съёмных нормальных квартир нет. Все или убитые, или дорогие. Вы хотите продать дешёво, чтобы быстро деньги получить для деда, да?
Андрей молчал. Он не умел врать дочери.
— Дед опять что-то придумал? — Катя усмехнулась. — Он в прошлый раз хотел разводить страусов. Помнишь, мам?
— Помню, — тихо сказала я.
— Страусы в Подмосковье. Это же смешно. Они замёрзнут.
— Это была ошибка, — пробормотал Андрей.
— Ошибка за счёт наших нервов. Мам, ты не давай им. Это твоя квартира.
— Катя, хватит, — я подняла руку. — Мы всё решим.
— Нет, не решите. Папа слабый. Он деду не может сказать «нет». А ты, мам, слишком добрая. Ты всегда всё ему прощаешь.
Катя встала, взяла свою тарелку и понесла в раковину.
— Я уроки делать. Не шумите тут.
Она ушла, хлопнув дверью своей комнаты. Мы остались с Андреем на кухне. Тишина стала ещё гуще.
— Она права, — сказал Андрей тихо. — Я слабый.
— Зачем ты это признаёшь, если ничего не меняешь?
— Потому что я надеюсь, что в этот раз всё будет иначе. Отец… он же не враг нам. Он хочет лучше.
— Он хочет лучше для себя, Андрей. Для своего самолюбия. Ему нужно чувствовать себя успешным, нужным, важным. А мы для него — ресурс.
— Не говори так про отца.
— А как говорить? Правду? Ты боишься правды. Ты живёшь в сказке, которую он тебе рассказывает.
Андрей встал, начал собирать посуду.
— Завтра придут фотографировать. Пожалуйста, не устраивай сцен. Убери лишнее.
— Какое лишнее? Жизнь лишнюю?
— Лена, ну пожалуйста.
Он ушёл в спальню. Я осталась одна на кухне. Я посмотрела на окно. В темноте отражалось моё лицо. Усталое, с лишней морщинкой у глаза. Я вспомнила, как мы были молодыми. Как Андрей носил меня на руках. Как он защищал меня от своих родителей, когда они критиковали мою работу учителя. «Она занимается важным делом», — говорил он тогда. А теперь моё дело стало мелочью по сравнению с делом его отца.
Ночь прошла беспокойно. Я ворочалась, слушала дыхание Андрея. Он спал тяжело, посапывал. Иногда во сне он бормотал какие-то цифры. «Двести тысяч… оборот… маржа…». Даже во сне он считал чужие деньги.
Утром я встала раньше всех. Сварила кофе. Вышла на балкон. Воздух был холодным, свежим. Внизу уже суетились машины. Люди спешили на работу, в школы, в офисы. Обычная жизнь. А у меня сегодня должен был прийти риелтор. Человек, который оценит мою жизнь в рублях за квадратный метр.
Я начала убирать. Не потому что просил Андрей, а потому что мне нужно было действие. Нужно было чувствовать контроль хоть над чем-то. Я протирала пыль, складывала вещи, которые могли показаться слишком личными. Фотографии родителей убрала в ящик. Их не должны видеть чужие глаза. Это священное.
В десять часов раздался звонок. Андрей открыл дверь. Вошла женщина лет сорока, в дорогом пальто, с профессиональной улыбкой.
— Здравствуйте! Я Ольга, агентство «Премьер».
— Здравствуйте, проходите.
Она прошла по квартире, как хирург по операционной. Осмотрительным взглядом оценила состояние стен, пола, окон.
— Хорошее состояние. Для вторички отлично. Окна пластиковые?
— Да, меняли три года назад.
— Сантехника?
— В порядке.
Она доставала планшет, делала пометки. Щёлкала затвором камеры. Вспышка освещала комнату резким светом. Мне казалось, что она фотографирует не углы, а мои воспоминания. Вот здесь стояла ёлка, когда Катя была маленькой. Вот здесь папа читал газету. Вот здесь я плакала, когда умерла мама.
— Сколько вы хотите? — спросила Ольга, закончив обход.
— Рыночная цена, — сказал Андрей.
— Рынок сейчас нестабилен. Чтобы продать быстро, нужно чуть ниже.
— Нам нужно быстро, — подтвердил Андрей.
Я молчала. Я стояла у окна и смотрела на двор. Мне хотелось закричать, выгнать их всех. Но я знала, что это бесполезно. Процесс запущен. Машина заработала.
— Я сделаю рассылку сегодня же. Завтра уже могут быть звонки.
— Отлично, — сказал Андрей.
Ольга ушла. Андрей выглядел довольным.
— Видишь, всё не так страшно. Она сказала, что спрос будет.
— Она сказала то, что ты хотел услышать.
— Лена, перестань. Всё будет хорошо.
— Андрей, а ты подумал, где мы будем жить, когда квартиру продадут? Деньги ведь не сразу будут на руках. Отец их заберет сразу?
— Ну… да. Ему нужно закупать оборудование.
— А нам где жить?
— Снимем. Я уже смотрел варианты.
— На какие деньги снимем? Залог, комиссия, первый месяц. Это минимум сто тысяч сразу.
— Возьмём из накоплений.
— Какие накопления? У нас нет накоплений.
— Что-нибудь найдём. Не переживай ты так.
Он подошёл, положил руку мне на плечо.
— Всё наладится. Вот увидишь. Через год мы будем смеяться над этим.
Я стряхнула его руку.
— Не трогай меня.
День тянулся бесконечно. Я поехала на работу. В школе было шумно. Дети бегали по коридорам, кричали. На уроке я читала им «Преступление и наказание». Раскольников, топор, старуха-процентщица.
— Почему он это сделал? — спросила одна девочка, Света, отличница, с умными глазами.
— Он хотел проверить теорию. Проверить, имеет ли он право переступить через черту.
— А он имел?
— Нет. Потому что жизнь человека не может быть средством для достижения цели.
Класс затих. Я посмотрела на них. Они ещё верили в справедливость. Они ещё не знали, как легко взрослые переступают через близких ради своих идей.
— А если цель благая? — спросил мальчик с задней парты.
— Цель не оправдывает средства, если средства — это чужая жизнь. Или чужое благополучие.
После урока меня остановила коллега, Ирина Викторовна.
— Лен, ты не в себе. Что случилось?
— Да так, семейное.
— Опять муж что-то придумал?
— Откуда ты знаешь?
— У тебя на лице написано. Ты всегда так выглядишь, когда Андрей начинает свои проекты. Помнишь, когда он этот салон красоты открывал? Ты месяц ходила как тень.
— Помню.
— Ну и что теперь?
— Квартиру продаём.
Ирина Викторовна ахнула.
— Вашу? Ту, что от родителей?
— Да. Для бизнеса его отца.
— Лена, ты с ума сошла?
— Я не хочу. Но меня не спрашивают.
— Не давай. Это же безумие.
— Поздно уже. Риелтор был.
Ирина Викторовна покачала головой.
— Мужики… Они как дети. Только игрушки у них дорогие. А расплачиваемся мы.
— Мы сами позволяем, — сказала я тихо. — Мы сами даём им право так с нами поступать.
Дома меня ждал сюрприз. Виктор Павлович приехал лично. Он сидел на кухне, пил чай и ел мои сырники. Он выглядел великолепно: дорогой свитер, часы, улыбка во всё лицо.
— Леночка, привет! Садись, не стесняйся.
Я сняла пальто, прошла на кухню.
— Здравствуйте, Виктор Павлович.
— Слушай, я тут с Андреем поговорил. Всё в шляпе. Квартира уходит быстро. Деньги будут через неделю.
— Здравствуйте тоже, — сказала я, игнорируя его бодрость. — Чай хотите?
— Нет, я уже. Сырники объедение. Ты готовишь лучше, чем моя покойная жена. Царствие ей небесное.
— Спасибо.
— Ну что, Лен, не дуйся. Пойми, старика. Хочется перед уходом на пенсию что-то стоящее сделать. Не хочу просто так доживать. Хочу дело оставить.
— Виктор Павлович, а если дело не пойдёт?
— Не пойдёт? — он рассмеялся. — Да ты что! Ты же меня знаешь. Я всегда выкручиваюсь.
— Я знаю, что вы всегда выкручиваетесь. А мы потом разбираем последствия.
— Какие последствия? Всё будет путём. Лен, ты же умная девушка. Ты же понимаешь, что в наше время нужно рисковать. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского.
— А кто рискует, тот иногда остаётся без штанов.
Виктор Павлович поморщился.
— Не будь пессимистом. Это вредно для здоровья. Лучше подумай, какой дом вы хотите за городом. Я знаю одно место…
— Виктор Павлович, — перебила я. — Мы ещё не решили, будем ли мы покупать дом. Мы ещё даже не переехали на съёмную.
— Всё решится. Андрей мне сказал, ты согласилась.
— Андрей сказал много чего.
— Ну, в общем, главное — действие. Деньги мне нужны будут сразу. Без задержек.
— А расписка? — спросила я вдруг.
Виктор Павлович поперхнулся чаем.
— Какая расписка? Лен, ты что? Мы же семья.
— Именно потому, что мы семья, нужны документы. Чтобы потом не было обид.
— Какие обиды? Ты мне не доверяешь?
— Я доверяю, но люблю порядок.
— Андрей! — крикнул он в гостиную. — Иди сюда. Твоя жена требует расписку.
Андрей вошёл, красный от напряжения.
— Что случилось?
— Твоя жена хочет бумажку. Будто я вор какой-то.
— Лена, ну зачем? — Андрей смотрел на меня с мольбой.
— Затем, что деньги большие. Это не тысяча рублей.
— Отец не подведёт, — сказал Андрей.
— Все так говорят. Пока не подведут.
Виктор Павлович встал.
— Хорошо. Будет вам бумажка. Буду должен. Распишусь. Устроит?
— Устроит. И проценты укажите.
— Какие проценты? — взвился Виктор Павлович.
— Рыночные. Вы же бизнес делаете.
— Лена, ты переходишь все рамки! — Андрей не выдержал.
— Я защищаю свои интересы. Вы про них забыли.
Виктор Павлович махнул рукой.
— Ладно. Будут проценты. Будет расписка. Довольна?
— Пока да.
— Ну и славно. А теперь давайте без нервов. Я устал. Завтра еду в банк, оформлять документы. Андрей, ты со мной?
— Да, пап.
— Вот и отлично. Лен, не хмурься. Всё будет хорошо.
Он ушёл, громко хлопнув дверью. Андрей остался стоять в коридоре.
— Ты зачем его спровоцировала?
— Я не провоцировала. Я страховалась.
— Он обиделся.
— Он обидится ещё больше, когда поймёт, что деньги не вернёт.
— Он вернёт!
— Андрей, открой глаза. Он не вернёт. Он проест эти деньги. Или вложит в очередную ерунду. И мы останемся ни с чем.
— Ты не веришь в нас.
— Я верю в цифры. А цифры говорят, что у вашего отца ни одного успешного проекта не было.
— Были!
— Где? Назови один.
Андрей молчал. Он не мог назвать.
— Вот именно.
— Лена, у меня голова болит. Не начинай снова.
— Хорошо. Не начну. Но расписка будет.
Я ушла в комнату. Включила компьютер. Нужно было проверить кое-что. Я зашла на сайт арбитражного суда. Вбила фамилию Виктора Павловича. Список дел был длинным. Иски от поставщиков, от арендодателей, от бывших партнёров. Долги, штрафы, претензии.
Я сидела и смотрела на экран. Холод пробирал до костей. Это не было просто неудачей. Это была система. Он жил за счёт других. Использовал доверие, связи, родство. И теперь очередь дошла до нас.
Я распечатала список. Положила в папку. Завтра будет тяжёлый день.
Вечером пришла Катя. Она сразу почувствовала напряжение.
— Дед уехал?
— Уехал.
— Что он хотел?
— Денег.
— Много?
— Всю квартиру.
Катя села на диван, поджала ноги.
— Мам, а ты правда согласишься?
— У меня нет выбора, Катюш. Папа хочет.
— Папа слабый.
— Я знаю.
— А ты почему позволяешь?
— Потому что я люблю его. И потому что надеюсь, что он однажды проснётся.
— Он не проснётся, мам. Он спит давно.
— Может быть.
— Мам, а если мы не дадим? Если ты скажешь твёрдое «нет»?
— Тогда будет скандал. Папа обидится. Уйдёт.
— И пусть уходит. Мы сами справимся. Я могу подрабатывать.
— Ты должна учиться.
— Учиться можно и вечером. Мам, ну правда. Зачем нам этот дед со своими страусами и заводами?
— Это не только дед. Это папина мечта. Поддерживать отца.
— Мечта не должна стоить дома.
Катя подошла, обняла меня.
— Мам, ты сильная. Ты не давай им себя ломать.
Я гладила её по голове. Она уже выше меня. Взрослая. Умная.
— Я постараюсь, дочка.
Ночью я не спала. Думала о том, что делать. Если я не дам согласие, Андрей может подать на раздел имущества? Нет, квартира моя, добрачная. Но он может потребовать компенсацию за улучшения? Мы делали ремонт на общие деньги. Это можно оспорить. Но это суды, нервы, время.
Если я соглашусь — мы теряем крышу над головой.
Тупик.
Утром Андрей был мрачным.
— Отец ждёт деньги до конца недели.
— Пусть ждёт.
— Лена, не тяни.
— Андрей, я видела суды.
Он замер.
— Какие суды?
— На твоего отца. Исков много. Он банкрот по факту.
— Это всё происки конкурентов.
— Это факты, Андрей. Посмотри сам.
Я протянула ему распечатки. Он взял, пробежал глазами. Лицо его побледнело.
— Откуда это?
— Из интернета. Открытая информация.
— Это… это может быть однофамилец.
— С адресом совпадает. С датой рождения совпадает.
Андрей сел на стул. Бумаги задрожали в его руках.
— Он мне говорил, что всё чисто.
— Он врёт.
— Не может быть…
— Может. И врёт. И будет врать, пока есть кого обманывать.
Андрей сидел долго. Потом медленно поднял голову.
— Что делать?
— Не продавать квартиру.
— Но я уже сказал риелтору…
— Отменишь. Скажешь, что передумали.
— Он обидится.
— Пусть обижается. Лучше обиженный отец, чем мы на улице.
Андрей молчал. Он смотрел в одну точку. В его глазах рушился мир. Тот мир, где отец — герой, где всё получится, где они вместе завоюют мир.
— Я поговорю с ним, — сказал он тихо.
— Поговори. И спроси, где деньги от предыдущих проектов.
— Какие деньги?
— Те, что ты ему давал. И я давала. В долг. Без расписок.
— Он говорил, что в обороте.
— В каком обороте, Андрей? У него долги по судам на миллионы.
Андрей встал, пошёл в ванную. Я слышала, как он включил воду. Наверное, умывался, чтобы скрыть слёзы. Ему было больно. Не из-за денег. Из-за того, что идол оказался глиняным.
Я начала готовить завтрак. Жарить яичницу. Резать колбасу. Обычные движения. Жизнь продолжается, что бы ни случилось.
Катя вышла на кухню, заспанная.
— Доброе утро. Что стряслось? Папа как варёный.
— Всё сложно, Катюш.
— Опять дед?
— Опять дед.
— Ну что, отменили продажу?
— Пока не знаю.
— Мам, ты дави. Иначе мы останемся без всего.
— Я знаю.
За завтраком Андрей молчал. Он ел механически, не чувствуя вкуса.
— Я позвоню риелтору, — сказал он наконец.
— Позвони.
— Отцу тоже позвоню.
— Позвони.
— Он будет кричать.
— Пусть кричит. Телефон можно положить.
Андрей кивнул. Встал, взял телефон. Вышел в коридор.
Я слышала его голос. Сначала тихий, потом громче.
— Пап, нет. Мы не продаём… Нет, я сказал нет… Потому что… Потому что я так решил… Не кричи на меня… Хватит… Я всё знаю… Да, знаю про суды… Не ври мне… Всё, я сказал.
Голос оборвался. Потом звук отбоя.
Андрей вернулся на кухню. Он выглядел старше лет на десять.
— Всё. Отменил.
— Молодец, — сказала я.
— Он сказал, что я его предал.
— Ты не предал. Ты защитил семью.
— Он сказал, что больше не позвонит.
— Переживёт.
— А я?
— Ты тоже переживёшь.
Андрей посмотрел на меня. В его взгляде было что-то новое. Стыд? Облегчение?
— Прости меня, Лена.
— Я знаю.
— Я был идиотом.
— Был. Но ещё не поздно стать умнее.
Он подошёл, обнял меня. Крепко, по-настоящему.
— Спасибо, что не ушла.
— Я никуда не уйду. Но так больше не будет.
— Не будет. Я обещаю.
— Обещания уже не в моде. Действия.
— Будут действия.
Катя слушала нас, улыбалась в свою тарелку.
— А сырники ещё есть?
— Есть, — сказала я.
— Тогда давайте есть. А то остынут.
Мы ели сырники. Пили чай. За окном шёл снег. Первый настоящий снег этой зимы. Он ложился на землю мягким одеялом, скрывая грязь, огрызки, окурки. Всё становилось чистым, белым, новым.
Вечером позвонил Виктор Павлович. Я не взяла трубку. Передала Андрею.
— Что сказал? — спросила я, когда он закончил разговор.
— Сказал, что найдёт других дураков.
— Пусть ищет.
— Сказал, что мы ещё пожалеем.
— Пусть думает.
Андрей положил телефон на стол.
— Всё кончено, Лена.
— Всё начинается, Андрей.
Мы сидели на кухне. Свет был мягким, жёлтым. На столе стояла ваза с яблоками. Красные, блестящие.
— Знаешь, — сказал Андрей. — А ведь я давно хотел сказать тебе…
— Что?
— Что ты права. Всегда.
— Не всегда. Но часто.
— Я просто боялся. Боялся, что без отца я никто.
— Ты не никто. Ты мой муж. Отец Кати. Учитель.
— Я не учитель.
— Ты помогаешь мне с ремонтом. Ты чинишь краны. Ты готовишь лучший шашлык. Это тоже важно.
Андрей улыбнулся. Редко, но искренне.
— Шашлык я действительно умею.
— Вот видишь. У тебя есть таланты. Не нужно быть бизнесменом, чтобы быть счастливым.
— Легко сказать.
— Не легко. Но можно.
Катя вышла из комнаты с учебниками.
— Вы тут философствуете? Мне математику решать надо. Пап, помоги?
— Помогу, — сказал Андрей. — Идём.
Он встал, пошёл за дочкой. У него была прямая спина. Шаг уверенный.
Я осталась одна. Допила чай. Посмотрела на окно. Снег шёл всё сильнее. Город укутывался в тишину.
Я подошла к шкафу, достала свидетельство о собственности. Положила его на место. Оно лежало там, где и должно лежать.
Всё обошлось. На этот раз.
Но я знала, что это не конец истории. Виктор Павлович не успокоится. Он будет искать новые пути. Но теперь мы готовы. Теперь у нас есть границы. Не те, что на карте, а те, что внутри.
Я выключила свет на кухне. Темнота не была страшной. Она была уютной. Домашней.
Завтра будет новый день. Нужно будет купить продукты. Проверить уроки у Кати. Позвонить маме на кладбище, мысленно. Сказать, что всё в порядке. Квартира на месте. Семья на месте.
Я прошла в спальню. Андрей уже читал Кате задачу. Его голос звучал спокойно, ровно.
Я легла на кровать, закрыла глаза. Усталость накатила волной. Но это была хорошая усталость. После битвы, которая выиграна.
Мы сохранили главное. Не стены, не метры. А себя.
За стеной тикали часы. Старые, настенные, ещё мамины. Они отсчитывали секунды нашей жизни. Тик-так. Тик-так. Время шло. И мы шли вместе с ним.
В коридоре зазвонил телефон. Я не стала вставать. Пусть Андрей снимет. Пусть он теперь решает. Он мужчина. Он глава семьи. Сегодня он это понял.
Голос Андрея донёсся из прихожей.
— Алло? Нет, квартиру не продаём. Спасибо. До свидания.
Он положил трубку. Вошёл в спальню.
— Риелтор. Спрашивала, передумали ли мы.
— Что сказал?
— Сказал, что зря. Покупатель был реальный.
— Пусть будет реальный. Нам не нужно.
Андрей сел рядом, взял меня за руку.
— Спасибо, Лен.
— Спи давай.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Он выключил лампу. Комната погрузилась в полумрак. Улица освещала потолок отражённым светом фонарей.
Я лежала и думала о том, как хрупко всё в этом мире. Как легко потерять то, что строилось годами. И как важно вовремя сказать «нет».
Сон пришёл быстро. Без сновидений. Просто чёрная, тёплая тишина.
Утром я проснулась от запаха кофе. Андрей варил кофе. Редкое явление. Обычно это делала я.
Я вышла на кухню. Он стоял у плиты, в фартуке.
— Доброе утро.
— Доброе. Кофе готов.
— Ты что, дежуришь у плиты?
— Решил начать с малого.
— Хорошее начало.
Катя уже сидела за столом, ела бутерброд.
— Мам, папа сегодня добрый.
— Я всегда добрый, — обиделся Андрей.
— Вчера ты был злой.
— Вчера был сложный день.
— А сегодня?
— Сегодня новый день.
Мы пили кофе. Молча. Но это молчание было лёгким. Без напряжения. Без недосказанности.
За окном снег перестал. Выглянуло солнце. Оно светило ярко, ослепительно. Отражалось в лужах, в стёклах машин, в окнах соседних домов.
— Мам, а каникулы скоро? — спросила Катя.
— Через две недели.
— Поедем куда-нибудь?
— Куда хочешь.
— В лес? На лыжах походить.
— Поедем.
— Пап, ты с нами?
— С вами.
— Ура!
Андрей улыбнулся.
— С вами хоть на край света.
— Нам край света не нужен. Нам дача подойдёт.
— Дача так дача.
Я смотрела на них. На мужа, на дочь. Обычные люди. Со своими слабостями, ошибками, надеждами. Но они были мои. И я была их.
И этого было достаточно.
В дверь позвонили.
— Кто это? — спросила Катя.
— Не знаю. Посмотрю.
Я подошла к двери. Посмотрела в глазок. На площадке стоял курьер с коробкой.
— Кому?
— Семье Орловых.
— Это мы.
Я открыла дверь. Курьер протянул коробку.
— Распишитесь.
Я расписалась. Внесла коробку в прихожую.
— Что там? — спросил Андрей.
— Не знаю.
Я открыла коробку. Внутри лежал торт. Большой, красивый. И записка.
«Простите. В.П.»
Я показала записку Андрею. Он прочитал, вздохнул.
— Отец.
— Торт есть будем?
— Будем. Зло помнить не стоит. Но и доверять пока рано.
— Правильно.
Катя заглянула в коробку.
— Ого! Наполеон! Люблю!
— Режь, — сказал Андрей.
Мы сели за стол. Резали торт. Ели. Было сладко. Слишком сладко. Но жизнь такая. В ней много сладкого, но иногда нужно помнить о зубах.
— Вкусно, — сказала Катя.
— Вкусно, — согласилась я.
Андрей молчал. Он думал о своём. Но я знала, о чём. О том, что урок усвоен. Не до конца, но усвоен.
День продолжался. Нужно было идти на работу. Собирать портфель. Одеваться.
Я надела пальто. Андрей помог застегнуть пуговицы.
— Береги себя.
— И ты.
— Я позвоню вечером.
— Позвони.
Я вышла из подъезда. Воздух был морозным, колючим. Но приятным. Я вдохнула полной грудью.
Жизнь продолжалась. Со всеми своими сложностями, радостями, проблемами. Но теперь я знала, что мы справимся. Потому что мы вместе. И потому что у нас есть дом. Настоящий. Не стены, а люди.
Я пошла к остановке. Автобус уже подъезжал. Люди садились, толкались, платили за проезд. Обычная суета.
Я села на заднее сиденье. Посмотрела в окно. Дом удалялся. Но он оставался на месте. Ждал меня.
Я улыбнулась. Всё будет хорошо. Не потому что так сказал Андрей или Виктор Павлович. А потому что я так решила.
Автобус тронулся. Город проплывал мимо. Серый, шумный, живой.
Я закрыла глаза. Впереди был рабочий день. Уроки. Проверка тетрадей. Педсовет.
Но это не пугало. Это было просто жизнь.
А жизнь — это самое ценное, что у нас есть. И никто не имеет права её отнимать. Ни бизнес, ни амбиции, ни родственные узы.
Я открыла глаза. Солнце светило прямо в лицо. Я прищурилась.
Всё будет хорошо. Я знаю.
Конец.