Андрей красил батарею. Белая эмаль ложилась неровно, кисть оставляла волоски, но он делал это тщательно, даже с каким-то остервенением. Пятый год брака, и каждый май он красил эти батареи, менял плинтуса, белил потолки. Лена говорила: «Вызови мастера», но он не мог. Руки должны быть заняты, иначе голова взорвется.
За окном — вечер. Солнце садилось за девятиэтажки, окрашивая пыльные окна в рыжий. Лена уже час крутилась перед зеркалом. На кровати высилась гора тряпок — отброшенные варианты.
Подписаться на мой телеграм
— Этот не пойдет? — она вышла из спальни в коротком шелковом платье цвета пыльной розы.
Андрей даже не поднял головы.
— Нормально.
— Ты даже не посмотрел! — она всплеснула руками. — Я для тебя стараюсь, а ты в батарею уткнулся!
— Ты не для меня стараешься, — он макнул кисть в банку. — Для клуба.
Лена замерла. Она подошла ближе, села на корточки, пытаясь заглянуть ему в глаза. От неё пахло духами — сладкими, с ноткой ванили. Когда-то этот запах сводил его с ума.
— Андрюш, ну чего ты начинаешь? Пятница, девочки оторваться хотят. Наташка после развода вообще месяц из дома не вылезала, ей надо. Светка мужа в командировку проводила. Ну пожалуйста.
— Я с тобой пойду, — сказал он, не отрываясь от работы. — В ресторан. В кабак. На набережную.
— Смешно, — она встала, поправила платье. — Там будут только девочки. Ты будешь сидеть как сыч, всех напрягать. Мужики к нам подходить перестанут.
— Вот именно, — кивнул он. — Чтобы не подходили.
Она закатила глаза и ушла в спальню. Через минуту оттуда донеслось:
— Я иду с девочками в клуб, я просто потанцую.
Он отставил банку. Кисть положил на газету. Вытер руки ветошью, подошёл к дверному проёму, прислонился плечом к косяку. Взял с полки пачку «Винстона», помял в пальцах. Не прикурил. Дома не курил. Никогда.
— Я же сказал: нет, — произнёс он ровно, глядя на обои. Там, где стык, уже отошли — надо подклеить. Мысль дернулась и пропала.
— Андрей, сколько можно? — Лена красила ресницы, широко открыв рот, как делают все женщины. — Ты что, оглох?
— Я не оглох. — Он перевел взгляд на неё. В зеркале их глаза встретились. — Я тебя услышал. А теперь услышь ты меня. Ты можешь идти, но обратно не вернёшься.
Она замерла с тюбиком туши в руке. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь гулом холодильника на кухне.
— В смысле? — голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Ты что, мне не доверяешь? Я же не изменять иду. Ты совсем уже? Мы с Наташкой и Светой, просто посидим, выйдем в свет.
— Дело не в доверии.
— А в чём тогда? — она резко встала, уперев руки в бока. Платье обтягивало бедра, вырез открывал ключицы — он помнил, как целовал их вчера утром, когда она ещё спала. Дурак.
— Дело в уместности. — Он щёлкнул зажигалкой, но тут же погасил. — Клуб — это место знакомства, место, где ищут лишь одно. Ты это знаешь не хуже меня.
— Господи, какая пошлость! — Лена закатила глаза, отвернулась к зеркалу, принялась яростно красить губы помадой, которую он ей подарил на Восьмое марта. — Я иду танцевать, мне плевать на ваших мужиков. Я не виновата, что они смотрят. Я красивая, это преступление?
— Если тебе действительно плевать, ты бы танцевала дома, под свою любимую Адель, в пижаме. — Андрей шагнул в комнату. Половица скрипнула — он знал каждую скрипучую доску в этой квартире, каждую трещинку на потолке. Всё здесь было сделано его руками. — Ты идешь туда именно за тем, чтобы на тебя смотрели. Ты одеваешься не для Наташки и не для Светы. Ты хочешь, чтобы тебя раздели глазами. Это и есть твой кайф.
— Ты бредишь! — всплеснула она руками, едва не размазав помаду по щеке. — Мне просто скучно дома! Я целую неделю сижу в четырех стенах, варю тебе борщи, глажу рубашки. Я хочу развеяться! А ты меня душишь своим контролем. Ты строишь из меня собственность!
Он усмехнулся. Коротко, без веселья.
— Собственность. Ты знаешь, что такое настоящая собственность, Лена? Это когда я запру тебя и не выпускаю. А я тебе предлагаю выбор. Парк. Театр. Ресторан. Со мной. Это называется семья.
— Развеяться можно в парке, в театре, в ресторане, со мной. — Он говорил тихо, но каждое слово било в цель. — Порядочная жена не создает ситуаций, где к ней могут подкатывать посторонние мужчины. Это не контроль, Лена. Это вопрос уважения ко мне.
Она фыркнула, кинула помаду в косметичку, застегнула «молнию» так, что та чуть не лопнула.
— А если я всё равно пойду? Я свободный человек. Мы не в каменном веке.
— Иди. — Он разжал пальцы, пачка упала на пол. — Я не держу. Но запомни: свободные люди живут одни. Если ты сейчас переступаешь этот порог, ты выбираешь клуб, а не семью. Назад дороги не будет.
Она замерла с сумочкой в руке. Секунду — вечность — они смотрели друг на друга. В её глазах мелькнуло сомнение. Он видел это. Ждал. Где-то в груди шевельнулась надежда: сейчас она бросит эту дурацкую сумку, подойдёт, обнимет, скажет: «Ты прав, остаюсь». И они закажут пиццу, включат кино, и будет пятница, как раньше.
Но в голове у Лены, он знал, уже голосили подруги: «Он тебя никуда не пускает? Да это абьюз чистой воды. Ломай его систему, покажи, кто в доме хозяйка».
— Не запугивай меня, — холодно сказала Лена. — Остынешь к утру. Приду, поговорим.
Она вышла в коридор. Цок-цок-цок — каблуки по плитке, которую он укладывал. Лена тогда стояла в дверях, счастливая, в смешной строительной каске, и командовала: «Левее ставь! Ты криво кладёшь!».
У двери она обернулась. На секунду. Словно ждала, что он окликнет, остановит, упадёт на колени.
Он молчал.
— Вещи заберёшь у мамы. Ключи оставь, — сказал он ей в спину.
Лена хлопнула дверью так, что задрожала стальная коробка. Звук разнесся по подъезду, где-то внизу тявкнула собака.
Андрей постоял минуту, глядя на закрытую дверь. Потом подошёл к окну, открыл форточку, закурил прямо на кухне, хотя поклялся себе никогда этого не делать. Смотрел, как во дворе загораются фонари. Через пару минут из подъезда выскочила Лена — синее платье, светлые волосы, сумочка через плечо. Села в такси, уехала.
Он достал телефон. Набрал её мать.
— Добрый вечер. Не спите?
— Андрюша? Что случилось? — голос её матери всегда выдавал тревогу, стоило ему позвонить позже восьми.
— Ничего. Слушайте, тут такое дело... Лена, может, придет к Вам сегодня. Или завтра. С вещами.
Пауза. Она умела молчать — тридцать лет в школе, с детьми, привыкла ждать.
— Набедокурила?
— Не знаю ещё. Может, и нет. Но я ей сказал: если уйдет сейчас, не вернется.
— Правильно сказал, — она вздохнула. — Терпеливый ты. Другие бы давно... Ладно. Придет — приму. Чай налью. Но ты держись. Если решение принял — не отступай.
— Не отступлю. Спокойной ночи.
— Храни тебя Господь.
Он положил трубку, затушил окурок в раковине (первый раз в жизни), выбросил в ведро. Пошёл в спальню, достал с антресоли большую дорожную сумку, которую покупали в Турцию в прошлом году. Расстегнул. Аккуратно, по-солдатски, начал складывать.
Сначала джинсы — те, что она любила. Потом свитера. Её книги с тумбочки. Фен из ванной. Косметику с трюмо — всю, не глядя, сгреб в пакет. Зарядки от телефона. Планшет. Паспорт нашёл в ящике, положил сверху. Ключи от её машины — на тумбочку, отдельно.
Руки работали, а в голове было пусто. И хорошо. Если начать думать — расклеишься. А он не имел права. Потому что если мужчина сказал, он должен сделать. Иначе ты не мужчина, а тряпка. Его отец так учил. Отец ушёл, когда Андрею было двенадцать, но научить успел главному: слово — это слово. Бабы слов не держат, но ты-то держи.
Сумка наполнилась. Он поставил её в прихожей, у стены. Рядом — пакет с обувью. Сверху — паспорт и ключи. Чтобы сразу увидела.
Потом пошёл на кухню, налил чай, включил новости. Сел ждать. Часы показывали половину двенадцатого. Впереди — длинная ночь.
В клубе «Медь» было душно и тесно. Басы долбили по грудной клетке так, что казалось — сердце бьётся в ритме техно. Красный неон заливал танцпол, лица плыли в дыму из дым-машины, пахло алкоголем и чужими духами.
Лена сидела за столиком в VIP-зоне — Наташка разорилась на бутылку, хотела показать бывшему, что жизнь только начинается. Света уткнулась в телефон — строчила мужу в командировку, что скучает и целует детей. А Наташка уже вовсю терлась носом с каким-то парнем в углу — лысым, в золотой цепи, с наколками на пальцах.
— Ленка, иди танцуй! — крикнула Света, отрываясь от телефона. — Чего сидишь кислая?
— Настроение не очень, — Лена крутила в руках бокал с «Лонг-Айлендом». Лёд таял, разбавлял выпивку. Она пила уже второй, голова приятно кружилась, но внутри сидел червячок: Андрей, его слова, его спокойное лицо. Дурак. Испортил вечер. Ничего я не выбираю. Просто танцую.
— Поссорились? — Света подсела ближе. — Из-за чего? Из-за клуба? Ой, Лен, все мужики такие. Собственники. Мой тоже сначала бесился, а потом привык. Главное — не давай садиться на голову.
— Он сказал, если уйду — не вернусь, — Лена усмехнулась, но в голосе дрожь. — Вещи, говорит, у мамы заберешь.
Света присвистнула.
— Серьёзный разговор. А ты что?
— А что я? Пошла. Не рабыня.
— Правильно. — Света чокнулась с ней. — Пусть знает. Перебесится. Завтра позволит, будешь с ним разговаривать с позиции силы.
— Думаешь?
— Уверена. Мужики без нас не могут. Тем более такой, как твой — правильный, домашний. Никуда не денется.
Лена выпила до дна. Заказала ещё. В голове шумело, обида отпускала, сменялась лихим весельем. Она встала, покачнулась, схватилась за столик.
— Пойду танцевать.
— Давай! — Света махнула рукой. — Я пока мужу допишу и подойду.
Танцпол был забит. Лена втиснулась в толпу, закрыла глаза, отдалась ритму. Музыка била по ушам, вибрация проходила сквозь тело, и это было хорошо. Это было забытье. Она двигалась, не думая ни о чём, просто чувствуя, как платье облепляет мокрую спину, как волосы разлетаются, как взгляды скользят по ней — горячие, липкие, жадные.
Она не заметила, как он появился. Высокий, с лёгкой небритостью, в расстегнутой рубашке, из-под которой видна татуировка — дракон на ключице. Он просто встал рядом, танцуя, и улыбнулся. Белые зубы, синие глаза, уверенность хищника.
— Привет. Скучаешь?
— Отвали, — автоматически сказала Лена, но вышло вяло. Без энергии.
— А ты не посылай, а потанцуй. — Он не отставал, двигался в такт, почти касаясь её. — Вижу же, что одной скучно. Подруги вон разбежались.
Лена открыла глаза, посмотрела на него. Красивый. Наглый. Совсем не похож на Андрея, который дома, в трениках, красит батареи. Этот пах дорогим парфюмом и виски. Руки уверенные.
— Откуда знаешь? Может, я с парнем пришла.
— С парнем такие не сидят кислые, — он усмехнулся. — С парнем пьют шампанское и смеются. А ты пьешь виски и смотришь в одну точку. Ссора? Бросил? Сам дурак?
— Сам дурак, — выдохнула Лена.
— Ну вот и правильно. Забудь. Сегодня ты здесь, с нами. Танцуй.
Он положил руку ей на талию. Лена дернулась, но он не убрал. Наоборот, притянул ближе.
— Ты зачем пришла? — спросил он, наклонившись к самому уху, перекрывая музыку.
— Танцевать, — выдохнула она.
— Врёшь, — усмехнулся он. — Ты пришла за приключением. Я это сразу вижу. У тебя в глазах огонь.
Лена хотела возразить, но слова застряли в горле. В голове стучало: «обратно не вернёшься... вещи у мамы...». Злость на Андрея всколыхнулась с новой силой. Ах так? Ну и пожалуйста. Я тебе докажу, что я свободна. Что я могу делать всё, что хочу. Это просто танец. Просто ничего не значит.
Но где-то глубоко, на самом дне, уже знала: нет, не просто.
— Меня, кстати, Денис зовут, — сказал мужчина.
— Лена.
— Красивое имя. Пойдём, Лена, в випку? Там диваны мягкие, выпить нальют чего-то нормального.
— Я с подругами, — слабо возразила она.
— Подруги не потеряются. — Он взял её за руку. — Пошли.
И она пошла.
...
В вип-ложе было полутемно, пахло кожей и дорогим табаком. Денис налил виски из своей бутылки — «Джек Дэниэлс», не чета тому, что они пили за столиком. Лена пила жадно, заедая солеными орешками. Голова кружилась, перед глазами всё плыло.
— Нравится? — Денис сидел рядом, почти вплотную. Его рука лежала на спинке дивана, пальцы касались её плеча.
— Ага, — кивнула она. — Спасибо. А ты сам кто? Чем занимаешься?
— Бизнес, — усмехнулся он. — Нефть, газ. Скука смертная. А ты? Замужем?
— Была, — вырвалось у Лены.
— Была? — он приподнял бровь. — Сегодня была? Или уже развод?
— Уже развод, — твёрдо сказала она, и в этот момент почти поверила в это. — Свободная женщина.
— Это хорошо, — Денис подвинулся ближе. — Свободная женщина — это красиво. Свободная женщина может позволить себе всё, что захочет. Чего ты хочешь, Лена?
Она посмотрела на него. Красивое лицо, наглые глаза, губы близко. Внизу, за стеной, долбили басы, ритм отдавался в висках. Андрей там, дома, смотрит новости и пьёт чай. Сумку собрал. Думает, я вернусь и буду проситься? Не дождется.
— Не знаю, — прошептала она.
— Я знаю, — сказал Денис и поцеловал её.
Это было не похоже на поцелуи Андрея — утренние, нежные, с запахом кофе. Это было жестко, требовательно, почти грубо. Рука Дениса скользнула по спине, сжала талию, потянула вниз, на диван.
— Подожди, — попыталась остановить Лена. — Не здесь. Люди...
— Какие люди? — он усмехнулся. — Здесь только мы. Расслабься.
Она не расслабилась. Но и не сопротивлялась. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: «Что я делаю?», но виски и обида заглушили её. Она закрыла глаза и позволила этому случиться. Потому что если уж падать, то на дно. Чтобы больно. Чтобы он знал. Чтобы она себе доказала.
Было торопливо, пьяно, грязно и совершенно безрадостно. Жёсткий кожан дивана, чужое дыхание, чужие руки, чужой запах. И когда всё закончилось, Лену затопила ледяная волна тошноты и стыда. Такого стыда, какого она не испытывала никогда.
Денис поправил рубашку, встал, бросил:
— Было круто, малыш. Я в бар, за сигами. Ты как? Воды принести?
— Ага, — выдавила она.
Он вышел. И не вернулся. Через десять минут Лена поняла, что он не вернется. И бутылку забрал. И ей даже не было обидно — только пустота и желание провалиться сквозь землю.
Она кое-как привела себя в порядок перед зеркалом в туалете. Увидела размазанную помаду, опухшие губы, синяк на шее — засос, который он оставил. На платье не хватало пуговицы — оторвалась, когда он торопился.
«Какая же я дура», — подумала она, глядя на себя. Глаза были чужие, пустые.
Наташку и Свету она нашла у выхода — они уже ловили такси. Наташка сияла, Света клевала носом.
— Ты где была? — спросила Света. — Мы тебя обыскались.
— Танцевала, — соврала Лена. — Поехали домой.
— Ты как? Нормально? — Наташка всмотрелась в её лицо. — Вид у тебя...
— Устала. Поехали.
Они сели в такси. Лена назвала свой адрес. Всю дорогу молчала, смотрела в окно, на пустые улицы, на редкие машины, на мокрый асфальт. Начинался рассвет.
Лифт не работал. Пришлось подниматься пешком на седьмой этаж. Ноги гудели, голова раскалывалась, во рту был вкус пепла и виски. Каждый шаг отдавался в висках. Лена держалась за перила, останавливалась на площадках, переводила дыхание.
Перед дверью постояла минуту. Прислушалась. Тишина. Может, спит? Может, не заметит? Может, всё обойдется?
Она дрожащими руками открыла дверь своим ключом. В прихожей горел свет — всегда горел, когда она возвращалась поздно, он оставлял, чтобы не споткнулась. Маленькая забота, к которой она привыкла и перестала замечать.
Сразу увидела. У стены, там, где обычно стояла обувь, аккуратной стопкой были сложены её вещи. Джинсы, свитера, та сумка, с которой она уезжала от мамы. Сверху лежал паспорт.
Андрей сидел на кухне. Услышал шаги, вышел в коридор. В трениках, в старой футболке, небритый, с красными глазами — видно, не спал всю ночь. Но стоял прямо, спокойно.
— Андрей... — голос сел, пришлось откашляться. — Ты чего? Я пришла.
— Я вижу.
— Ты это серьезно? — она кивнула на вещи, пытаясь изобразить возмущение, но выходило жалко. — Я же сказала, мы просто сидели...
— Не надо, — перебил он.
— ...просто выпили немного, Наташка разругалась с тем парнем, и мы...
— Лена, заткнись, — сказал он устало и спокойно.
Она захлопнула рот. Никогда он так с ней не говорил.
— У тебя помада размазана, на платье пуговица оторвана. И засос на шее. — Он указал пальцем. — Ты в зеркало смотрелась?
Она инстинктивно прикрыла шею ладонью. Сердце ухнуло в пятки.
— Это не то, что ты думаешь! Я упала, ударилась... А помада... мы просто танцевали, и какой-то придурок толкнул меня, и...
— Ты сама-то веришь в то, что несёшь? — Андрей подошёл ближе, остановился в метре. — Ты выбрала. Там, у порога. Я не шутил.
— Андрей, пожалуйста... — слёзы потекли по щекам, смывая остатки туши. — Прости меня. Я дура. Я не хотела. Я просто напилась. Я ничего не помню. Ничего не было!
— Ври себе. — Он покачал головой. — Только не мне. Ты сама рассказала мне всё, когда переступила этот порог вчера вечером.
— Но я люблю тебя! — закричала она, пытаясь схватить его за руку. — Я люблю, слышишь? Это ошибка. Один раз. Прости меня, пожалуйста!
Он мягко, но твёрдо высвободил руку. Посмотрел на неё долгим взглядом. В этом взгляде не было злости. Не было ненависти. Только усталость и какая-то спокойная, мёртвая пустота.
— А вот это, — он кивнул на её платье, на разводы туши, на дрожащие губы, — это уже не любовь. Это неуважение. А без уважения семьи не бывает.
— Андрюш, ну пожалуйста, давай поговорим! — она упала на колени прямо в прихожей, схватила его за ноги. — Я всё сделаю, что скажешь! Буду дома сидеть, борщи варить, детей рожать. Только не выгоняй! Я без тебя не могу!
Он смотрел на неё сверху. На женщину, которую любил пять лет. Которой менял подушку, когда болела. Которой собирал завтраки на работу. Которой прощал мелкие капризы, истерики, глупые траты. Которую защищал от всех. А она... выбрала клуб. И не просто клуб.
— Встань, — сказал он. — Не унижайся.
— Ты не можешь так со мной! — заорала она в истерике, вскакивая. — Кто ты такой, чтобы меня выгонять? Я тебе не вещь! Я человек! Я имею право на ошибку!
— Имеешь, — кивнул он. — Ошиблась. Теперь живи с этим. Но не со мной.
Он открыл входную дверь.
— Вещи собраны. Я вызвал такси до мамы, оплатил. Через пять минут подадут. Иди.
Она стояла, всхлипывая, размазывая косметику по лицу, пытаясь найти в его глазах хоть каплю жалости. Но там была только сталь и холодная усталость человека, который принял решение и вынес приговор.
— Прощай, Лена.
Лена медленно, как сомнамбула, подошла к стопке вещей, подхватила сумку и пакет. Переступила порог, шагнув в серый, мокрый рассвет. На лестничной клетке было холодно и сыро. Снизу, из темноты подъезда, мигали фонари такси.
Дверь за её спиной закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Андрей вернулся на кухню, сел за стол. Чай остыл. Он налил новый, заварил свежий, но пить не стал. Смотрел в окно на серое небо, на мокрые крыши, на просыпающийся город. На душе было пусто и чисто, как в только что вымытой квартире.
Запиликал телефон. Её мать.
— Андрюш, она только что вошла. Рыдает, косметика размазана, дрожит вся. Что случилось?
— Всё случилось. Ты её чаем напои.
— А ты как?
— Я — нормально. Работать пойду. Батареи докрашивать.
— Ты, — она помолчала. — Ты держись. Если что — приезжай. Я пирожков напеку.
— Спасибо. Как-нибудь позже.
Он отключился, допил чай, вымыл чашку. Пошёл в спальню, переоделся в рабочее, достал кисть и банку. Встал на колени перед батареей, макнул кисть, продолжил красить с того места, где остановился вчера.
Краска ложилась ровно, без потёков. Кисть не оставляла волосков. Руки работали, голова молчала. Хорошо.
Когда он закончил, солнце уже поднялось. В комнате пахло свежей краской и чистотой. Андрей вымыл кисти, убрал банку, открыл окно проветрить.
В прихожей на тумбочке лежали ключи Лены от машины и маленькая записка, которую он не заметил раньше. Он развернул — её почерк: «Купи молока и хлеба. Люблю. Л.»
Вчерашняя записка. Другая жизнь.
Он скомкал бумажку, выбросил в ведро. Взял телефон, нашёл в контактах «Саня, друг». Набрал.
— Саня, привет. Работа есть?
— Андрюха? С утра пораньше? А чё случилось?
— Ничего. Просто нужна работа. Много работы. Чтоб руки занять и голову выключить.
— Понял. Заезжай на базу, там объект новый — коттедж под ключ. Хозяин срочно просит. Работы хватает.
— Буду через час.
Он оделся, вышел, запер дверь. На лестнице постоял секунду, глядя на дверь, за которой прожил пять лет. Потом повернулся и пошёл вниз, не оглядываясь.
В подъезде пахло сыростью и кошками. Где-то лаяла собака. Начинался обычный день.
А где-то там, в другом конце города, Лена сидела на кухне у мамы, пила чай с мятой и рыдала в три ручья, рассказывая, что она ничего не делала, что это ошибка, что Андрей все не так понял, что он жесткий и бессердечный. Мать слушала молча, подкладывала пирожки и кивала. Она знала его. Если он сказал — он сделал. И обратной дороги нет.
Таксист, который вёз Лену, оказался разговорчивым.
— С вещами, значит? — спросил он, косясь в зеркало заднего вида. — От мужа?
— От мужа, — всхлипнула Лена.
— Бывает, — философски заметил таксист. — Я вот тоже свою выгнал. Пять лет назад. Изменяла. Думал — не прощу. А теперь жалею. Один живу, собаку завёл. Скучно.
— А если бы она вернулась? — спросила Лена. — Простили бы?
Таксист подумал, почесал затылок.
— Не знаю. Наверное, нет. Потому что если простишь — она сядет на шею и ноги свесит. Мужик должен слово держать. А бабы... они же как дети. Им границы нужны. Нет границ — они теряются.
Лена отвернулась к окну. За стеклом проплывали серые дома, мокрые деревья, пустые остановки. Где-то там, в этой серости, остался Андрей. С его батареями, принципами и железным словом.
Она думала: «Вернусь. Остынет и верну. Не может не вернуть. Пять лет вместе. Любит же».
И не знала, что ошибается. Потому что есть вещи, которые мужчины не прощают. Не потому, что гордые. А потому, что если простить — перестанешь себя уважать. А без уважения к себе ты никто. Пустое место.
Андрей это знал. Его отец ушёл от матери, когда узнал, что она полюбила другого. Мать рыдала, просила вернуться, клялась, что это ошибка. Отец не вернулся. А через год женился на другой. И был счастлив. Мать так и не простила. Но Андрея научила: «Не прощай измен. Себя не пожалеешь — никто не пожалеет».
...Он шел по утреннему городу, пинал пустую пачку из-под сигарет, думал о работе. Коттедж под ключ — это серьёзно. Электрика, сантехника, отделка. Месяц ада. То, что надо. Чтобы вечером падать без сил и не думать.
И не думать.
Совсем.
Подписывайтесь также на мой канал в телеграме ⬇️