Тряпка пахла хлоркой и старым жиром. Этот запах въелся в мои руки, в волосы, кажется, даже в душу. Я оттирала пятно от красного вина с белой скатерти и думала только об одном: лишь бы оттёрлось. Если останется хоть след — Виктор Петрович вычтет из зарплаты. Из той смешной зарплаты, которую он платил мне, своей законной невестке.
— Лена! — рявкнул голос над ухом. — Ты почему до сих пор в зале возишься? Через пять минут банкет у губернатора, а у тебя приборы не натёрты!
Это была золовка, Кристина. Ей было двадцать два, и она в ресторане отца числилась «управляющей». На деле же она только пила кофе, листала соцсети и указывала мне, что делать. Я молча кивнула и поспешила на кухню за чистыми полотенцами.
Мы с Игорем женаты четыре года. Четыре долгих года я играла роль «девочки из ниоткуда», сироты, которой несказанно повезло попасть в «приличную семью». Семья и правда считалась в нашем городе элитой. Виктор Петрович владел сетью ресторанов, макаронным заводом и парой торговых центров. Он был местным царьком. Громким, хамоватым, уверенным, что деньги дают право унижать любого.
Игорь, мой муж, был другим. Мягким, тихим. Мы познакомились в университете в Москве. Он учился на экономиста, я — на филолога. Мы влюбились так, как бывает только в книгах. Я тогда ничего не сказала ему о своей семье. Мне хотелось, чтобы меня любили не за папины миллионы, не за возможности, которые открывает моя фамилия, а просто за то, что я — это я.
Отец был против. — Лена, — говорил он мне тогда, четыре года назад, своим тяжёлым, как бетонная плита, голосом. — Этот мальчик — слизняк. Он тебя не защитит. Его папаша — мелкий жулик с амбициями Наполеона. Ты взвоешь. — Я люблю его, папа! — кричала я. — И я не возьму у тебя ни копейки! Я докажу, что могу жить сама! — Ну, попробуй, — усмехнулся отец. — Только когда приползёшь обратно, условия буду диктовать я.
Я хлопнула дверью. Сменила номер. И уехала с Игорем в его родной город. Я думала, мы будем строить свою жизнь. Но мы попали в капкан.
Игорь не смог найти нормальную работу. — Ленусь, ну зачем мне горбатиться на дядю за копейки? — говорил он, целуя меня в плечо. — Отец предлагает место в бизнесе. Квартиру даёт. Поживём пока так, встанем на ноги...
«Поживём пока так» затянулось. Квартира была записана на свекровь. Машина — на фирму. Игорь работал «заместителем», а по факту — мальчиком на побегушках у отца. А меня Виктор Петрович, узнав, что у меня нет ни родни, ни приданого, определил в свой флагманский ресторан «Версаль».
— Дома сидеть нечего, дармоедов я не кормилю, — заявил он на первой же семейной встрече. — Будешь администратором. Звучало красиво. На деле я была официанткой, уборщицей, посудомойкой и грушей для битья. За двадцать пять тысяч рублей в месяц.
— Ты чего застыла? — Игорь заглянул на кухню. Вид у него был виноватый. Он всегда выглядел виноватым, когда его родня меня прессовала. Но никогда не вмешивался. — Устала, Игорек. Ноги гудят. — Потерпи, малыш. Папа сегодня на взводе. Налоговая приходила, накопали что-то. Лучше ему на глаза не попадаться. — Я его жена сына, Игорь, а не крепостная, — тихо сказала я, натирая вилку до блеска. Игорь отвел глаза. — Ну не начинай. Ты же знаешь, от него всё зависит. Квартира, машина... Мы же не хотим на улицу?
Я промолчала. Мой «тест на настоящую любовь» затянулся. Я любила мужа, но уважать его становилось всё труднее. А молчание моего телефона длилось уже тысячу дней, если не больше. Гордость — дорогая штука.
Вечер превратился в ад. Банкет губернатора задерживался. Виктор Петрович бегал по залу, багровый от напряжения. Он орал на поваров, на официантов, пнул кота, который жил при кухне. Я старалась быть невидимкой.
— Эй ты! — гаркнул он, увидев меня у барной стойки. — Принеси мне виски. Живо!
Я налила, поставила на поднос. Руки дрожали. Не от страха — от ненависти. Я подошла к его столику в углу VIP-зала. Там сидел он, Кристина и какой-то нужный ему чиновник. — Ваш виски, Виктор Петрович. Я ставила стакан на стол, когда Кристина, хихикнув над чем-то в телефоне, резко взмахнула рукой. Её локоть ударил меня под ребро. Поднос накренился. Тягучая янтарная жидкость плеснула прямо на брюки свёкра. На дорогие итальянские брюки.
В зале повисла тишина. Даже музыка, казалось, стихла. Виктор Петрович медленно поднялся. Его лицо из багрового стало фиолетовым. Чиновник с интересом наблюдал. Кристина прикрыла рот ладошкой, но в глазах плясали смешинки.
— Ты... — прошипел свёкор. — Ты, безрукая... — Это Кристина толкнула, — мой голос был ровным, хотя внутри всё сжалось в ледяной ком. — Молчать! — заорал он так, что звякнули люстры. — Ты смеешь валить на мою дочь? Ты, голодранка! Я тебя из грязи достал, отмыл, дал работу! — Я работаю здесь по двенадцать часов, — сказала я. Игорь появился в дверях зала, бледный как мел. Он видел всё. — Игорь, скажи ему.
Игорь переступил с ноги на ногу. Посмотрел на отца. Посмотрел на меня. И опустил глаза в пол. — Лен, ну ты правда... неаккуратно как-то... — пробормотал он.
В этот момент что-то внутри меня оборвалось. Не щёлкнуло, не сломалось — просто исчезло. Любовь, терпение, надежда, что он повзрослеет. Всё ушло. Осталась только звенящая пустота.
Виктор Петрович, почувствовав поддержку сына, разошелся вовсю. Он схватил со стола салфетку и швырнул мне в лицо. — Убирайся отсюда! — визжал он, брызгая слюной. — Чтобы духу твоего здесь не было! — Я уволюсь, — сказала я, снимая фартук. — Прямо сейчас. — Уволишься? — он расхохотался, и этот смех был страшнее крика. — Ты думаешь, ты работник? Ты никто! Приблуда, твой уровень — 100 рублей за смену! И то много! Да ты должна мне ноги мыть за то, что я тебя в семью пустил! Вон отсюда! И чтобы в квартире моей я тебя не видел! Игорек, ты слышал? Выгоняй эту нищенку!
Он стоял, уперев руки в боки, хозяин жизни, уверенный в своей безнаказанности. Чиновник ухмылялся. Кристина откровенно ржала. Игорь пытался слиться с обоями.
Я посмотрела на них. На всех них. Четыре года я мыла здесь полы, терпела их насмешки, экономила на колготках, слушала, какая я «неровня». Четыре года я берегла мужа от правды, боясь его ранить.
Я достала из кармана джинсов телефон. Старенький, с трещиной на экране. — Сто рублей, говорите? — переспросила я очень тихо. — Сто! — рявкнул свёкор. — И ни копейкой больше! Вали в свою деревню, откуда вылезла!
Мои пальцы сами набрали номер. Я помнила его наизусть, хотя удалила из контактов в тот самый день, когда уехала. Гудок. Второй. Четвёртый. «Возьми трубку, папа. Пожалуйста, возьми трубку. Я проиграла. Ты был прав. Но сейчас мне плевать на гордость».
— Да? — раздался в трубке голос. Спокойный, властный, от которого у его конкурентов стыла кровь. — Папа, — сказала я. Голос не дрогнул. — Это Лена. На том конце повисла пауза. В ресторане тоже стало тихо — свёкор набрал воздуха, чтобы заорать снова, но что-то в моей интонации его остановило. — Я слушаю, дочь, — ответил отец. Тон не изменился, но я знала — он ждал этого звонка. — Пап, ты говорил, что макаронный завод в Воронеже мешает твоей логистике на юге? — Допустим. — Он продаётся. — Да? — в голосе отца проскользнул интерес. — Кто продаёт? Я подняла глаза на Виктора Петровича. Он смотрел на меня, нахмурившись, ещё не понимая, но уже чуя неладное. Животный инстинкт опасности.
— Владелец, — сказала я громко, глядя ему прямо в глаза. — Виктор Петрович. Только он пока об этом не знает. Но узнает через... — я взглянула на часы, — через десять минут. Пап, мне нужна помощь. Меня здесь... обидели.
В трубке стало очень тихо. А потом отец произнес одно слово, от которого мне стало холодно: — Имя. — Виктор Петрович Авдеев. Ресторан «Версаль». И завод. — Жди. Пять минут. Гудки.
Я опустила телефон. — Ты кому звонила, приблуда? — свёкор попытался вернуть прежний тон, но в голосе прорезалась неуверенность. — Папаше-алкашу? Жаловалась? — Мой отец не пьёт, Виктор Петрович, — сказала я, садясь на стул — тот самый, где сидел губернатор на прошлом банкете. Прямо в грязном фартуке. — Мой отец — владелец холдинга «Алмаз-Групп». Вы, наверное, слышали.
Лицо свёкра стало серым. Название «Алмаз-Групп» знали все. Это были не просто большие деньги. Это были деньги, с которыми не спорят. Это была власть федерального уровня. — Ты врёшь, — прошептал он. — У Громова одна дочь, она в Лондоне... — Она в Воронеже, — сказала я. — И она только что оценила свою смену в сто рублей.
В этот момент двери ресторана распахнулись. Не вошли — влетели. Двое крепких парней в черных костюмах. За ними — мужчина с чемоданчиком. Я знала его. Это был Марк, начальник службы безопасности отца по нашему региону.
— Елена Александровна? — Марк направился ко мне, игнорируя застывшего с открытым ртом свёкра. — Отец на видеосвязи.
Он протянул мне планшет. На экране было лицо моего отца. Он не улыбался. — Ну здравствуй, беглянка, — сказал он. — Показывай, кто там оценил мою кровь в сто рублей.
Я повернула планшет камерой на Виктора Петровича. Его наглая ухмылка сползла, уступая место животному ужасу.
В зале стало так тихо, что я услышала, как гудит холодильник с десертами в другом конце помещения. Виктор Петрович смотрел на экран планшета, и я видела, как кровь отливает от его лица, оставляя серые, землистые пятна. Он узнал. Конечно, он узнал. В нашем регионе не знать лицо Владимира Громова мог только слепой или глухой.
— Владимир... Сергеевич? — голос свёкра сорвался на фальцет. Он попытался улыбнуться, но губы дрожали и не слушались, растягиваясь в какую-то жалкую гримасу. — Какая... неожиданность. А мы тут... с Еленой... шутим. Семейный, так сказать, подряд... Воспитываем молодёжь...
Отец на экране даже не моргнул. Его взгляд, тяжёлый, как могильная плита, буравил Виктора Петровича насквозь. Я знала этот взгляд. Четыре года назад он так же смотрел на меня, когда я кричала, что выберу любовь, а не деньги.
— Шутите? — переспросил отец. Голос звучал глухо, с металлическими нотками. — Я слышал шутку про сто рублей. Несмешная.
— Это... это фигура речи! — Виктор Петрович засуетился, начал вытирать потные ладони о свои испорченные брюки. — Леночка... Лена у нас просто... стажируется! Чтобы понять бизнес изнутри! Правда, Лена? Скажи папе!
Он повернулся ко мне. В его глазах плескался такой животный ужас, что мне стало тошно. Ещё минуту назад этот человек был готов стереть меня в порошок, выкинуть на улицу без копейки. А теперь он смотрел на меня как побитая собака, ожидающая пинка.
Я молчала. Я просто стояла в своём грязном фартуке, с пятном от соуса на рукаве, и чувствовала, как Марк — начальник охраны отца — встал у меня за спиной. От него пахло дорогим парфюмом и холодной уверенностью. От этого запаха у меня защемило сердце — запах прошлой жизни, от которой я так старательно бежала.
— Игорь! — свёкор толкнул сына локтем. — Чего ты стоишь? Скажи тестю... то есть, Владимиру Сергеевичу! Вы же с Леной... любовь у вас!
Игорь встрепенулся. Он всё это время стоял, приоткрыв рот, и переводил взгляд с меня на планшет. В его глазах я видела не страх, нет. Я видела, как в его голове со скрипом проворачиваются шестерёнки калькулятора.
— Лен... — выдохнул он. — Ты... ты Громова? Дочь того самого Громова?
— Да, Игорь, — тихо сказала я.
Он сделал шаг ко мне. И в этом шаге было всё. Не попытка защитить. Не раскаяние за то, что минуту назад он позволил отцу вытирать об меня ноги. В этом шаге была жадность. Липкая, мерзкая жадность.
— Малыш, — его голос стал елейным, тем самым, каким он просил деньги у своей мамы на новую резину для машины. — Почему ты молчала? Мы же семья! Господи, мы же могли... Столько всего! Папа, — он повернулся к экрану, — Владимир Сергеевич, вы не подумайте! Я Лену на руках носил! Я же не знал... Если бы я знал...
— Если бы ты знал, ты бы продал её подороже? — перебил его отец.
Игорь поперхнулся воздухом.
— Владимир Сергеевич, — вмешался Виктор Петрович, пытаясь вернуть контроль. — Давайте не будем... горячиться. Дети поссорились, с кем не бывает. Мы сейчас накроем стол, в VIP-зале, коньяк откроем... Обсудим перспективы! У меня сеть, у вас возможности... Мы же теперь, получается, родственники!
Меня передёрнуло. «Родственники». Пять минут назад я была «приблудой».
— Марк, — сказал отец, игнорируя лепет свёкра. — Да, Владимир Сергеевич. — Что там по документам?
Марк достал из кейса папку. Спокойно, деловито. — Санитарные нарушения — тридцать два пункта. Пожарная безопасность — критические нарушения, кухня не оборудована вытяжкой согласно нормам. Чёрная бухгалтерия — двойные ведомости, зарплата в конвертах. Уклонение от налогов на сумму... — Марк назвал цифру, от которой у Виктора Петровича подогнулись колени. — Плюс, незаконная перепланировка здания. Завод в Воронеже — долги перед поставщиками, кредиты в трёх банках под залог имущества, которое уже заложено.
Свёкор сполз на стул. Тот самый, с которого он так величественно кричал на меня. — Откуда... — прохрипел он. — Откуда у вас... — Я Громов, — просто ответил отец с экрана. — Я знаю всё о том месте, где находится моя дочь. Даже если она сама этого не хочет.
Кристина, которая до этого стояла тихо, вдруг взвизгнула: — Папа! Сделай что-нибудь! Они не имеют права! Это наш ресторан! — Заткнись, дура! — рявкнул на неё Виктор Петрович. — Иди отсюда!
Он повернулся к планшету, и я увидела, как с него слетает вся спесь. Остался только жалкий, перепуганный торгаш. — Владимир Сергеевич... договоримся? Я всё исправлю. Леночку... Елену Владимировну... я сейчас же... Управляющей сделаю! Долю перепишу! Пятьдесят процентов! Нет, семьдесят! Игорь, ну скажи ты ей!
Игорь схватил меня за руку. Его ладонь была потной и холодной. — Ленусь, ну правда. Ну перегнул папа палку, с кем не бывает. У него нервы, сахар скачет... Давай забудем? Смотри, как всё складывается! Твой папа нам поможет, мы бизнес поднимем, заживём как люди! Ты же хотела на море? Поедем на море! В Дубай!
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот парень, который читал мне Есенина в общежитии? Где тот, кто говорил: «Главное — мы вместе, прорвёмся»? Неужели его никогда и не было? Неужели я придумала его себе назло отцу?
— Отпусти руку, — сказала я. — Лен, ну ты чего? — он попытался обнять меня за плечи. — Мы же команда! Сейчас папа твой разрулит проблемы с налоговой, и всё будет в шоколаде!
«Команда». Он уже посчитал прибыль. Он уже видел себя зятем олигарха. Он даже не извинился. Ни разу.
— Марк, — снова сказал отец. — Озвучь предложение.
Марк вытащил из папки один лист бумаги и положил перед свёкром. Рядом щёлкнула ручка. — Договор купли-продажи бизнеса. Сеть ресторанов, завод, торговые площади. — Цена? — Виктор Петрович вцепился в стол. — Сто рублей, — равнодушно сказал Марк.
— Что?! — свёкор подскочил. — Да вы охренели?! Это рейдерство! Я в полицию... Я губернатору позвоню! Он здесь, он должен был приехать!
— Губернатор не приедет, — голос отца звучал скучающе. — У него срочное совещание. По поводу проверки пожарной безопасности в торговых центрах. Твоих центрах, Витя. Если ты не подпишешь сейчас, завтра утром к тебе придут все. Пожарные, налоговая, СЭС, прокуратура. Тебя закроют лет на восемь. Имущество конфискуют. Семья пойдёт по миру. А так — сто рублей. И свобода. Без долгов. Но и без бизнеса.
Виктор Петрович побагровел, потом побелел. Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на лёд. Он посмотрел на Игоря. — Сделай что-нибудь! — прохрипел он сыну. — Уговори её! Это же грабёж! — Лена! — Игорь упал на колени. Прямо на грязный пол. — Лена, не делай этого! Это же папина жизнь! Это моё наследство! Ты не можешь так с нами поступить! Мы же любим тебя!
«Любим». Это слово резануло по ушам больнее, чем оскорбление «приблуда».
— Ты любишь меня, Игорь? — спросила я, глядя на него сверху вниз. — А десять минут назад, когда твой отец называл меня нищенкой и кидал в меня салфетки, ты меня любил? Почему ты молчал? — Я... я растерялся! Я боялся! Лен, ну ты же знаешь его характер! — Знаю. А теперь я узнала твой.
— Лена, — голос отца прервал эту сцену. — Хватит мелодрамы. У меня нет времени. Витя подписывает? Или мне дать команду «фас»?
Я посмотрела на свёкра. Он дрожащей рукой взял ручку. Посмотрел на меня с такой ненавистью, что, если бы взгляды могли убивать, от меня осталась бы горстка пепла. Но страх был сильнее ненависти. Он подписал.
Марк забрал лист, убрал в папку. — Благодарю за сотрудничество. Ключи от помещений — на стол. Доступ к счетам заблокирован пять минут назад.
— А теперь ты, дочь, — сказал отец. Я повернулась к экрану. Сердце ухнуло вниз. Я знала этот тон. Отец никогда ничего не делал просто так. Бесплатный сыр — только в мышеловке, и я в неё только что добровольно залезла.
— Ты просила помощи. Я помог, — сказал он. — Этот гадюшник больше тебя не обидит. Но у меня есть условие. — Какое? — спросила я, хотя уже догадывалась. — Ты возвращаешься. Не в Москву. Останешься в этом городе, раз так прикипела. Но ты возглавишь филиал. Завтра в девять утра ты будешь в офисе управляющей компанией. В моём офисе. А не с тряпкой в руках.
Игорь, который всё ещё стоял на коленях, вдруг просветлел лицом. — Филиал? Управляющей? — он вскочил, отряхивая брюки. — Ленка, ты слышала? Это же круто! Мы возглавим филиал! Владимир Сергеевич, я готов! У меня диплом экономиста, я же замдиректора был...
Отец усмехнулся. — Ты не понял, мальчик. Лена возглавит. А ты... ты никто. Ты — приложение к жене, которое оказалось бракованным. — В смысле? — улыбка Игоря сползла. — В прямом. Лена, второе условие. Ты подаёшь на развод. Сегодня.
В зале повисла тишина, ещё более тяжёлая, чем в начале. Игорь замер. Виктор Петрович, который сидел, обхватив голову руками, поднял взгляд. — Развод? — переспросил Игорь. — Но... Лен, зачем? У нас же любовь! Папа... Владимир Сергеевич, мы же не можем... Она беременна!
Я застыла. — Что? — выдохнула я. — Ну... мы планировали! — Игорь начал врать, глядя мне в глаза, и его глаза бегали. — Мы же хотели! Лен, скажи ему! Скажи, что мы ждём ребёнка! Он не посмеет разлучить семью!
Он врал. Нагло, отчаянно, пытаясь спастись за мой счёт. Он использовал несуществующего ребёнка как щит.
— Я не беременна, Игорь, — сказала я твёрдо. — И слава богу.
— Лена! — он схватил меня за плечи, больно впиваясь пальцами. — Не будь дурой! Ты сейчас всё разрушишь! Мы можем быть королями этого города! Твой отец даст денег, я буду управлять, ты будешь дома, как королева... Не слушай его! Он тиран! Он тебя сломает! А я тебя люблю!
— Убери руки, — сказал Марк. Спокойно, но Игорь отпрыгнул от меня, как от огня.
— Выбирай, Лена, — сказал отец. — Либо ты подписываешь заявление на развод и начинаешь работать головой, как Громова. Либо остаёшься с этим... «наследником» в съёмной однушке, и я забываю этот номер телефона навсегда. Бизнес я у них всё равно забрал. Так что жить вы будете на зарплату Игоря. Если он её найдёт.
Я посмотрела на мужа. Он стоял, бледный, потный, жалкий. Он смотрел на меня не с любовью — с мольбой. «Спаси меня. Дай мне денег. Не бросай меня в нищете». Я вспомнила, как час назад он отводил глаза, когда его отец унижал меня. Вспомнила четыре года вранья себе, что он «просто мягкий». Он не мягкий. Он пустой.
— Марк, — сказала я. — Дай мне ручку.
— Лена, нет! — взвизгнул Игорь. — Ты не можешь! Ты моя жена!
Я взяла ручку. — Я была твоей женой, пока мыла полы за сто рублей, Игорь. А теперь я — дочь своего отца.
Я посмотрела на экран. — Я согласна, папа. Но у меня тоже есть условие.
— Какое? — отец прищурился. — Этот ресторан. «Версаль». Я не хочу его закрывать. Я хочу им управлять. Сама. И персонал... те, кого Виктор Петрович увольнял за косой взгляд, те, кого штрафовал ни за что... Я хочу их вернуть.
Отец помолчал секунду. Потом уголок его губ дрогнул. — Договорились. Завтра в девять. Марк, отвези её в гостиницу. В нормальную.
Экран погас. Я положила ручку на стол, рядом с подписанным договором продажи. Свёкор сидел неподвижно, глядя в одну точку. Его империя рухнула за десять минут.
— Пойдёмте, Елена Владимировна, — сказал Марк, открывая передо мной дверь.
Я сняла грязный фартук. Бросила его на стул. Прямо перед носом Кристины, которая сжалась в комок на диване. — Прощайте, — сказала я.
Игорь бросился за мной к выходу. — Ленка! Стой! Ты не можешь так уйти! А как же я? Куда я пойду? Отец меня убьёт! Лен, дай хоть денег! У тебя же теперь много!
Я остановилась в дверях. Обернулась. — Игорь, — сказала я. — Ты же сам говорил: надо потерпеть. Вот и терпи. Твой уровень теперь — даже не сто рублей. Ты банкрот.
Я вышла на улицу. Воздух был холодным и свежим. Пахло дождём и мокрым асфальтом. Не хлоркой. Не жиром. Свободой. Но почему-то на душе было гадко. Я села в чёрный джип Марка и впервые за этот вечер заплакала. Не от счастья. От того, что сказка кончилась. Началась реальность, и она была жёсткой.
Утро началось не с кофе и не с пения птиц. Оно началось со звонка Марка в дверь моего гостиничного номера. — Елена Владимировна, машина подана. Юристы ждут в офисе. Игорь приедет туда через сорок минут для подписания бумаг.
Я посмотрела на себя в зеркало. Вчерашняя Золушка исчезла. На меня смотрела уставшая женщина с тёмными кругами под глазами. В дорогом номере отеля, оплаченном отцом, я чувствовала себя так же неуютно, как и в каморке при ресторане. Я просто сменила одну клетку на другую. Золотую, но клетку.
— Я готова, — сказала я, застёгивая пуговицу на блузке. Блузка была новой, купленной Марком утром. Мои старые вещи остались там, в квартире свекрови. Я не хотела их забирать. Пусть подавятся.
Офис «Алмаз-Групп» в нашем городе занимал два этажа в стеклянной высотке. Я никогда здесь не была. Когда мы вошли, секретарша встала, едва не опрокинув стул. — Доброе утро... Елена Владимировна! Владимир Сергеевич звонил, сказал оказывать вам полное содействие.
Я прошла в кабинет. Огромный стол, кожаное кресло, панорамные окна с видом на город. Город, где я четыре года была никем. Через полчаса в кабинет ввели Игоря.
Он выглядел помятым. Видимо, ночь прошла бурно. На нём была та же рубашка, что и вчера, только теперь с пятном от чего-то жирного. Символично. — Ленка... — начал он с порога, пытаясь изобразить улыбку побитой собаки. — Ну ты чего устроила? Мать с сердцем слегла, отец пьёт валерьянку вёдрами... Кристина в истерике, её же из бутика уволили, говорят, аренда не оплачена...
— Сядь, — сказала я. Не громко. Но он сел. — Лен, давай не будем, а? — он заерзал на стуле. — Ну погорячились вчера. Ну с кем не бывает? Я же люблю тебя! Мы столько пережили вместе! Помнишь, как в общаге доширак делили?
Знаете, что самое страшное? Он действительно верил, что это сработает. Он думал, что я — та же удобная Лена, которая будет жалеть его, «бедного мальчика», задавленного отцом-тираном.
— Я помню, Игорь, — сказала я, открывая папку с документами. — Я помню, как я мыла полы в ресторане твоего отца, а ты сидел в зале и пил кофе, делая вид, что мы незнакомы. Я помню, как ты просил у мамы деньги на бензин, пока я штопала свои единственные джинсы. Я всё помню.
Я подвинула к нему лист. — Подписывай. Согласие на развод. Претензий не имею. Имущество не делим.
Игорь посмотрел на бумагу. Его лицо перекосилось. — А что мне за это будет? — вдруг спросил он, и маска влюблённого мужа слетела мгновенно. — В смысле? — Ну... я подпишу. А ты? Квартиру мне купишь? Или машину? Твой папаша у нас всё отжал! Мы на улице остались! Ты должна нам компенсировать!
Я рассмеялась. Это был нервный смех, но я не могла остановиться. — Должна? Игорь, ты серьёзно? Твой отец оценил меня в сто рублей. Вот, — я достала из кошелька сторублёвую купюру и положила на стол. — Это твоя компенсация. За четыре года моей жизни. Сдачи не надо.
Он вскочил, лицо пошло красными пятнами. — Да пошла ты! Стерва! Такая же, как твой папаша! Я не подпишу! Я буду судиться! Я отсужу половину твоего бизнеса! Я докажу, что ты меня обманула!
— Марк, — тихо позвала я. Дверь открылась. Начальник охраны вошёл неслышно, как тень. — У Игоря Викторовича возникли проблемы с ручкой? — вежливо спросил он. Игорь сглотнул. Посмотрел на Марка, на его тяжёлые кулаки. Потом на меня. — Будь ты проклята, — прошипел он. Схватил ручку, черканул подпись. — Подавись своими деньгами. Ты всё равно останешься одна. Кому ты нужна такая? Сломанная.
Он выбежал из кабинета, даже не забрав сто рублей. Купюра так и осталась лежать на полированном столе — символ цены моей «любви».
В тот же день я поехала в «Версаль». Персонал встретил меня гробовой тишиной. Официанты жались по углам. Повара не выходили из кухни. Они все видели вчерашнюю сцену. Они все знали, кто я теперь. Я прошла в зал. Там, за тем же столиком, где вчера сидел свёкор, теперь сидела Кристина. Она пила шампанское — прямо из горла.
— А, явилась, хозяйка, — пьяно ухмыльнулась она. Тушь размазалась под глазами. — Пришла выгонять? — Пришла работать, Кристина. А ты здесь что делаешь? Ресторан закрыт на аудит. — Да пошла ты! — она швырнула бутылку на пол. Осколки брызнули в стороны. — Это наш ресторан! Папа его строил! А ты... ты просто воровка!
— Охрана, — сказала я. — Выведите постороннюю. И вызовите клининг. Здесь грязно.
Два охранника, те самые, что вчера боялись поднять глаза на Виктора Петровича, молча взяли Кристину под руки. — Пустите! Я дочь хозяина! — визжала она, пока её тащили к выходу. — Лена, ты пожалеешь! Ты сдохнешь в одиночестве!
Когда её крики стихли, я повернулась к персоналу. — Соберите всех. Поваров, уборщиц, мойщиц. Всех.
Через пять минут они стояли передо мной. Люди, с которыми я бок о бок работала месяцами. Тётя Валя, посудомойка, у которой болели ноги, но Виктор Петрович не разрешал ей садиться. Шеф-повар, которого штрафовали за каждый лишний грамм списания.
— Меня зовут Елена Владимировна, — сказала я. Голос дрожал, но я заставила себя говорить твёрдо. — С сегодняшнего дня этот ресторан принадлежит холдингу «Алмаз». Правила меняются. Штрафы отменяются. Зарплата — белая, по рынку, плюс двадцать процентов. Переработки оплачиваются. По толпе прошел шепот. — Но есть условие, — продолжила я. — Мы работаем честно. Никакого воровства продуктов. Никакого хамства гостям. Если я узнаю, что кто-то... — я запнулась, вспоминая вчерашнее, — что кто-то унижает младший персонал... Уволю одним днём. Я знаю, каково это — мыть здесь полы. Я мыла их четыре года.
Тётя Валя вдруг заплакала. — Леночка... Спасибо тебе, дочка.
Я не выдержала. Подошла и обняла её. Старую, пахнущую хлоркой женщину. В этот момент я поняла: я не папа. Я не стану таким монстром, как он. Я буду другой.
Прошло полгода. Эти шесть месяцев были адом. Не тем адом, когда тебя унижают, а адом труда. Я спала по четыре часа. Я училась читать бухгалтерские отчёты, разбиралась в поставках, ругалась с пожарными, которых натравил Виктор Петрович (да, он пытался мстить, писал кляузы во все инстанции).
Отец не помогал. Он дал мне удочку — бизнес — и отошёл в сторону, наблюдая, выплыву я или утону. — Убытки за первый квартал, — сухо сказал он по видеосвязи в марте. — Если к лету не выйдешь в ноль, я продам ресторан. Мне не нужны сентиментальные игрушки. — Я выйду в плюс, — ответила я.
И я вышла. Я вернула старое меню, которое так любили гости до того, как Виктор Петрович решил экономить на продуктах. Я наняла нормального управляющего, а сама занялась стратегией. Я пахала.
А что мои «родственники»? Виктор Петрович запил. Его величие держалось на деньгах и страхе подчинённых. Когда деньги исчезли, исчез и страх. Город отвернулся от него мгновенно. Вчерашние друзья, с которыми он пил в бане, перестали брать трубку. Он продал джип, потом дом. Сейчас они живут в трёшке Кристины, которую не успели отобрать за долги.
Кристина пыталась устроиться ко мне. Пришла через месяц, тихая, в скромном платье. — Лен, ну возьми администратором. Я же умею. Я всё поняла. Я не злопамятная. Но память у меня хорошая. — Нет вакансий, Кристина. Попробуй в «Макдоналдс». Там, говорят, хороший соцпакет.
А Игорь... Игорь звонил. Много раз. Сначала с угрозами, потом с мольбами. — Ленка, я скучаю! Я понял, ты была права! Давай начнём сначала! Я изменился! Я заблокировала его везде. Но однажды встретила. Я выходила из офиса, садилась в машину. Он стоял у входа. В потёртой куртке, с потухшим взглядом. Он ждал меня. — Лен... дай хоть тысячу. На сигареты. Мать болеет, денег нет совсем. Отец всё пропил. Я посмотрела на него. На человека, которого любила до безумия. И не почувствовала ничего. Ни злости, ни жалости. Пустота. Я достала кошелёк. Вытащила купюру. Пять тысяч. — Возьми. И больше не подходи ко мне. Никогда. Он схватил деньги. — Спасибо! Лен, ты святая! Я всегда знал! Он убежал, даже не оглянувшись. Он был счастлив. Пять тысяч за унижение — хорошая цена для него.
Вечером я сидела в своём кабинете. Ресторан был полон. Играла музыка, слышался смех гостей. Я смотрела на отчёт: прибыль выросла на пятнадцать процентов. Зазвонил телефон. Отец. — Вижу цифры, — сказал он вместо приветствия. — Неплохо. Для начала. — Спасибо, папа. — Не расслабляйся. Завтра приедет аудитор из Москвы. Проверит каждую копейку. — Пусть приезжает. Мне нечего скрывать.
Он помолчал. — Ты изменилась, Лена. Стала жёсткой. — Я стала Громовой, папа. Ты же этого хотел? — Возможно. Спокойной ночи, дочь.
Я положила трубку. В кабинете было тихо. Я налила себе кофе. Остывший, горький. Я была свободна. Я была богата. Я была успешна. Но когда я закрывала глаза, я всё ещё чувствовала запах хлорки. И иногда, в кошмарах, я слышала голос свёкра: «Твой уровень — 100 рублей».
Свобода стоила дорого. Я заплатила за неё своей наивностью, верой в любовь и четырьмя годами жизни. Я заплатила одиночеством — мужчины теперь боялись меня, «железную леди» города. Но я больше не вздрагивала, когда открывалась дверь. Я больше не прятала глаза. Я знала цену себе. И это была не сторублёвая купюра.
Я подошла к окну. Город сиял огнями. Где-то там, в одной из панелек, пил мой бывший свёкор, а мой бывший муж клянчил у матери на пиво. А я стояла здесь. Живая. Сильная. И, кажется, впервые за долгое время — настоящая.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
