Советский офицер-разведчик склонился над протоколом допроса и перечитал показания пленного эсэсовца Петера Эбервайна из 7-й роты полка «Дойчланд». Тот показывал спокойно, почти равнодушно:
«В нашей роте почти все солдаты фольксдойче. Они не обучены и совершенно не желают воевать. Многие говорят: мы не немцы, а румыны, и не хотели воевать за немцев».
Разведуправлению Красной Армии стало понятно, что хваленый чёрный мундир войск СС, символ нацистского фанатизма, трещал по швам изнутри.
Вот и подумайте, читатель. Войска СС в нашем сознании справедливо остаются сборищем карателей и идеологических врагов, а тут перед нами тысячи людей в эсэсовской форме, которые по-немецки толком не говорят, стрелять не умеют и при первой возможности стараются выйти из строя, лишь бы не идти в бой.
Как такое вышло? А вышло просто.
Генрих Гиммлер хотел иметь собственную армию, вермахт делиться людьми не собирался, и рейхсфюрер обратил взгляд на тех, до кого армейские призывные комиссии дотянуться не могли, он смотрел на этнических немцев за пределами Рейха, на фольксдойче. Их было около десяти миллионов, рассыпанных по Румынии, Венгрии, Югославии и Хорватии.
Набор запустил обергруппенфюрер Готтлоб Бергер, начальник Главного управления СС, в прошлом школьный учитель физкультуры, ставший к 1940 году главным вербовщиком Гиммлера.
Именно Бергер поставил набор фольксдойче на поток, не останавливаясь, как отмечали современники, даже перед привлечением заключенных.
Поначалу, в 1940–1942 годах, дело шло на добровольных началах. Банатские немцы из Югославии и трансильванские саксы записывались в дивизии, надеясь повысить свой статус. Но результаты разочаровали нацистское командование. Крестьяне и ремесленники, оторванные от своих виноградников и кузниц, «сверхлюдьми» становились со скрипом.
И тогда добровольный набор сменился принудительной мобилизацией.
Ключевую роль в румынском наборе сыграл зять Бергера, Андреас Шмидт, фанатичный нацист. Шмидт взялся за дело с рвением, которое пугало даже Берлин.
Его люди запугивали всех, кто пытался препятствовать вербовке. В итоге в мае 1943 года Бухарест и Берлин подписали соглашение, и к августу 1944-го через эту систему прошли около шестидесяти тысяч человек, что было больше, чем служило немцев в самой румынской армии.
Людей забирали под давлением, нередко и под угрозой расправы над семьей. Людвиг Мюкль вспоминал те дни:
«Жёны превращались в гиен».
Женщины бросались на эсэсовских офицеров, не пуская мужей к грузовикам.
— Куда вы его забираете? — одна из женщин вцепилась мужу в рукав. — У нас дети!
Унтерфюрер грубо оттолкнул её.
— Приказ рейхсфюрера, — процедил он. — Все мужчины от семнадцати до сорока пяти.
А потом этих людей привезли на Восточный фронт. И вот тут, читатель, начинается самое интересное.
Уж я не знаю, что воображали себе штабисты в Берлине, но результат превзошёл худшие ожидания.
К исходу 1943 года статистика по личному составу выглядела так:
боевая группа «Дас Райх» была укомплектована преимущественно румынскими фольксдойче. В списках 11-й дивизии «Нордланд» их доля приближалась к половине - 46%. В бригаде «Нидерланд» насчитывалось около 38%.
Проблемы начались с языка. Большинство новобранцев говорили по-румынски или по-венгерски, немецкого толком не знали и команды выполняли наугад.
В марте 1944 года это чуть не обернулось перестрелкой между своими:
солдаты вермахта, услышав румынскую речь, приняли эсэсовскую колонну за противника и едва не открыли огонь на поражение.
Но главной бедой для солдат стало полное отсутствие мотивации. Как признавался на допросе пленный Эбервайн, желания воевать у них не было ни малейшего и винить их в этом сложно.
Ради чего им было умирать? Ради Германии, которую они в глаза не видели? Или ради Гиммлера, имя которого для многих было пустым звуком?
В декабре 1943 года в одном только батальоне зафиксировали десятки отказов подчиняться и случаи самострелов. Л
юди калечили себя, лишь бы не участвовать в чужой войне.
Эту апатию видели и командиры. Гауптштурмфюрер Фридрих Рихтер оставил записи о том, как в октябре 1944-го в дивизию «Фрундсберг» прибыло пополнение из полутора тысяч насильно мобилизованных фольксдойче.
Перед ним выстроились на плацу оборванные, испуганные люди, половина без шинелей. Рихтер, кадровый военный, признавался, что почувствовал к ним жалость:
это было «пушечное мясо» в самом настоящем смысле этого слова.
Конечно, были и исключения.
Та же группа «Дас Райх», наполненная вчерашними румынскими крестьянами, в отдельных эпизодах показывала зубы. Были и примеры личной доблести:
Штефан Штрапатин и Фридрих Бук получили Рыцарские кресты. Но это было скорее исключение.
Главный этого набора, Андреас Шмидт, закончил свои дни бесславно. После краха нацистских планов в Румынии он пытался бежать, был пойман и умер в Воркуте весной 1948 года, так и не увидев того «тысячелетнего рейха», ради которого он поломал судьбы десяткам тысяч соплеменников.
А в марте 1945-го, когда война уже катилась к Берлину, в санитарном поезде ехал раненый солдат из Трансильвании. У него не было левой руки, и он с горечью рассказывал попутчикам свою историю.
— Родителей больше нет, — говорил он тихо, глядя в окно. — Когда пришли советские войска, никто не стал разбираться. Я был в СС, и эта тень легла на всю семью.
Попутчик промолчал.
— Я надеюсь, — солдат поднял искалеченную руку, — что война продлится достаточно долго, чтобы я успел свести свои счёты.
Но с кем ему было сводить счеты?
Советский солдат, освобождая свою землю, видел перед собой не «обманутого крестьянина», а эсэсовские руны, обладатели которых сжигали деревни, расстреливали мирных жителей и создавали концлагеря.
Ненависть наших бойцов к этой форме была справедливой и разбираться в тонкостях душевной организации человека в черном мундире на передовой было некогда.
Нюрнбергский трибунал в 1946 году признал СС преступной организацией.
Это клеймо справедливо легло на всю структуру. Однако суд сделал специальную оговорку:
приговор не распространялся на тех, кто был призван принудительно и лично не совершал военных преступлений.
Треть всех солдат Ваффен-СС к концу войны были именно такими призывниками. Людей, которых силой затолкали в преступные легионы, история перемолола дважды. Сначала нацисты, сделав их соучастниками своих злодеяний, а затем было послевоенное время, когда само слово «эсэсовец» стало синонимом абсолютного зла.