Ох уж эти семейные войны... Сколько судеб они переломали, сколько слёз высушили. Кажется, что любовь и терпение — это броня, способная выдержать любые удары извне. Но что делать, если враг не снаружи, а внутри? Если каждый визит самого родного человека превращается в спектакль с единственной целью — доказать тебе, что ты никто? История Надежды — это не просто ссора двух женщин. Это рассказ о том, как иногда нужно предъявить свой главный козырь, чтобы тебя наконец-то услышали.
Февраль за окном размазывал по стеклу липкую серую кашу. В комнате пахло ванилью и детской присыпкой. Маленькая Варя, пыхтя, пыталась собрать пирамидку, но разноцветные колечки упрямо не желали нанизываться на стержень.
— Давай помогу, моя хорошая, — Надя присела на корточки рядом с дочкой. Всего год назад она впервые взяла этот тёплый кулёчек на руки, и мир вокруг заиграл новыми красками. Ради этого можно было забыть о карьере, о туфлях на каблуках и о шумных вечеринках с подругами. Можно и нужно.
Телефонная трель ворвалась в эту идиллию, как заноза вонзается в нежную кожу. Экран высветил: «Свекровь». Надя замерла. Сердце сделало кульбит и ухнуло вниз. За полтора года брака она так и не научилась спокойно реагировать на эти звонки.
— Алло, Полина Матвеевна...
— Наденька, привет! Как вы там? Не замёрзли? — голос свекрови звучал до приторности сладко. Когда Полина Матвеевна была такой ласковой, Надя знала — жди беды. Это как затишье перед бурей.
— Всё хорошо, спасибо. Варя играет.
— Вот и славно! А я тут мимо проезжать буду, заскочу на огонёк. Соскучилась по внучке. Да и на сына погляжу — совсем вы меня, старуху, забыли.
Надя прикусила губу. «Заскочу» означало «устрою смотр». Последний раз Полина Матвеевна «заскакивала» и потом полтора часа с брезгливым лицом водила пальцем по полкам, проверяя пыль, и причитала, что Варю, видите ли, перекармливают кашами.
— Конечно, приезжайте, — выдавила Надя, чувствуя, как внутри закипает глухая, бессильная злоба.
Она положила трубку и посмотрела на дочку, которая с серьезным видом грызла красное колечко.
— Ну что, Варвара-краса, бабушка едет. Сейчас мы с тобой услышим лекцию о том, какая я никчёмная хозяйка.
Остаток дня прошёл в лихорадочной уборке. Протерта каждая ваза, пропылесосен каждый уголок. К приходу мужа Надя выжатая как лимон стояла у плиты, моля Бога, чтобы запеканка удалась.
Дима пришёл уставший. Работа на складе выматывала, а тут ещё и новость про маму.
— Опять? — только и спросил он, разуваясь.
— Опять, — кивнула Надя. — Ты бы хоть при ней за меня вступился сегодня.
— Да ладно, Надь, не накручивай. Она просто ворчит. Мама же.
Надя ничего не ответила. «Мама же» — это был приговор, который он выносил каждый раз, оставляя её один на один с критикой.
Полина Матвеевна впорхнула в квартиру, как коршун налетает на цыплят. В руках у неё был пакет с детским платьицем, которое, конечно же, было «наминого лучше того убожества, в котором Варя обычно щеголяет».
— Ой, Димон, а ты чего такой худющий? — всплеснула она руками, едва переступив порог. — Надежда, ты за мужем совсем не следишь? Его же кормить надо три раза в день, мясом, наваром!
— Я кормлю, Полина Матвеевна, — Надя старалась говорить ровно.
— Ага, вижу. Ужин-то хоть какой?
За столом повисла тишина, густая, как сметана, которую свекровь тут же потребовала к запеканке.
— Ну вот, — Полина Матвеевна, прожевав кусочек, картинно отложила вилку. — Суховато. Сыр надо было сверху, подрумянить. Да и мяса маловато. Дим, ты как это ешь?
Дима молча запихивал в рот кусок за куском.
— Нормально, мам.
— А-а-а, понятно. Голодный — не до жиру. Ладно. Я вот о чём поговорить хотела, — свекровь подалась вперёд, впившись взглядом в невестку. — Надя, ты когда на работу-то выйдешь? Варе год уже. Нечего дитю киснуть в четырёх стенах. В ясли пора.
Надя поперхнулась чаем:
— Я планировала до трёх лет с ней сидеть.
— До трёх?! — голос Полины Матвеевны взлетел на октаву. — Ты с ума сошла? Димка пашет как лошадь за свои 80 тысяч, а ты прохлаждаешься? Да в наше время женщины из роддома на завод бежали, чтобы семью поднять! А вы, нынешние, только и знаете, что на шее у мужиков сидеть!
У Нади защипало в глазах. «На шее сидеть» — эти слова били хлеще пощёчины.
— У меня есть деньги, Полина Матвеевна. Свои. Я не на шее сижу.
— Какие такие деньги? — свекровь аж перекосило от любопытства. — Те, что до свадьбы заработала? Тысяч двести-триста? Ха! На год, не больше. Не смеши народ.
— Там больше трёх миллионов, — выдохнула Надя, сама не понимая, зачем она это говорит. Зачем оправдывается перед этой женщиной, которая никогда её не примет?
Эффект был сродни разорвавшейся бомбе. Полина Матвеевна открыла рот, потом закрыла.
— Трёх? Миллионов? — она перевела взгляд на сына. — Дима, ты знал? Твоя жена от тебя такие деньги прячет?
— Мам, это её деньги, — промямлил Дима.
— Ах, её! — свекровь вскочила из-за стола. — А то, что у нас в семье всё общее, это не для тебя писано? Ну ладно. Хоть с миллионами, хоть без, а работать ты пойдёшь! Потому что лень — это мать всех пороков! И ты, Димон, запомни: денег ей больше не давай! Ни копейки! Пусть сама идёт вкалывает, как мы с отцом в своё время, тогда поймёт цену куску хлеба!
Надя встала. Руки её дрожали, но голос звучал твёрдо, как никогда:
— Вы не смеете мне указывать. Вы перешли все границы. Это мой дом, моя семья и моя жизнь. И я не позволю себя унижать.
Свекровь ушла, хлопнув дверью так, что с тумбочки упал пульт. Дима стоял посреди прихожей, переводя взгляд с двери на жену.
— Надя, а про три миллиона — это правда?
— Правда.
— И квартира от бабушки, которую ты сдаёшь? Тоже правда?
— Да, Дим. Я просто хотела, чтобы это было моим маленьким островком спокойствия. Чтобы, когда твоя мама в очередной раз назовёт меня нахлебницей, я знала — это не так. Но сегодня она меня достала.
Дима вздохнул и сел на пуфик.
— Она не со зла. Просто характер такой.
— Прекрати! — Надя повысила голос. — Сколько можно это терпеть? Ты мой муж или маменькин сынок? Если ты сейчас же не выберешь, на чьей ты стороне, нам действительно не о чем разговаривать.
Ночью они не разговаривали. Надя лежала и смотрела в потолок, слушая, как за стенкой посапывает Варя. Она думала о том, что даже три миллиона не спасают от словесной грязи. Что деньги — это просто бумага, а вот уважение — это то, что нужно завоёвывать каждый день.
Через два дня на пороге их квартиры появилась подруга Нади — Ирка. Выслушав сбивчивый рассказ, она присвистнула:
— Ни фига себе свекрушник! Димка хоть рот открыл?
— Открыл. Сказал, что у неё характер.
— Ну, короче, так дело не пойдёт. Надо ставить точку в этом балагане. Давай съездим к ней сами. Я с тобой. Посмотрим, как она запоёт, когда не одна безропотная невестка перед ней, а мы вдвоём. И выписку из банка прихвати. Не для того, чтобы хвастаться, а чтобы заткнуть ей рот фактами.
Идея казалась дикой, но в ней было что-то притягательное. Надя согласилась.
В воскресенье они стояли перед дверью Полины Матвеевны. Дима, скрепя сердце, тоже приехал — Ирка настояла: «Пусть видит, что мы не бабы-дуры, а семья, которая вместе решает вопросы».
Открыла свекровь. Увидев делегацию во главе с сыном и подругой невестки, она поджала губы, но впустила.
Разговор начался сразу, как только все сели за стол.
— Значит, подмогу привела? — Полина Матвеевна скрестила руки на груди. — Это ничего не меняет. Я, как мать, имею право голоса. Вадим, ты должен думать о будущем! А эта... — она кивнула на Надю, — она тебя не тянет вверх, а тянет вниз!
Тут вступила Ирка. Голос у неё был звонкий, как набат:
— Полина Матвеевна, а вы давно свои счета проверяли? Вот у Нади, например, есть кое-что, что позволяет ей вообще не работать лет пять, а просто растить ребёнка и жить в своё удовольствие. И при этом она всё равно платит половину семейных расходов. Так кто кого тянет?
— Да что у неё может быть? Три миллиона? — фыркнула свекровь.
— Именно, — Надя, чувствуя, как колотится сердце, положила на стол распечатку из банка. — Вот, полюбуйтесь. И документы на квартиру, которая приносит стабильный доход. Я не бедная родственница, которую вы пригрели. Я взрослая самостоятельная женщина. И я не потерплю больше ваших нотаций.
Полина Матвеевна уставилась на бумаги, как на привидение. Цифры на них были нешуточные. Больше, чем она сама заработала за всю свою жизнь на двух работах. Рука её дрогнула, когда она протянула очки.
— Откуда? — выдохнула она.
— Копила. Вкладывала. Училась. Пока кто-то сидел и ждал у моря погоды, я строила свою жизнь. И свою семью я тоже построю так, как считаю нужным. С вами или без вас. Но если вы хотите видеть внучку, вам придётся уважать её мать.
Дима, который молчал до этого, наконец заговорил. Твёрдо, как отрезал:
— Мама. Я люблю тебя, но если ты ещё раз хоть слово против Нади скажешь, мы перестанем общаться. Совсем. Выбирай.
Это был момент истины. Полина Матвеевна смотрела то на сына, то на невестку, то на бумажки с деньгами. Казалось, в ней шла борьба между уязвлённой гордостью и страхом потерять сына и внучку.
Она медленно сняла очки, положила их на стол.
— Ладно, — голос её сел, ушла командирская сталь. — Ладно, уговорили. Не ожидала я от тебя, Надя, такой хватки. Думала, мягкая ты, промолчишь всегда. А ты вон оно как... — она покачала головой. — Принимаю. Но присматривать буду.
— Договорились, — кивнула Надя. — Присматривайте. Только молча.
Март вступил в свои права. С крыш закапало, потекли ручьи, и вместе с ними уходила старая обида. Полина Матвеевна сдержала слово. Приезжала к Варе, привозила гостинцы, играла с внучкой. Критических замечаний больше не было. Иногда она, правда, начинала что-то говорить, но, поймав взгляд Нади или предупреждающий кашель сына, осекалась на полуслове.
Как-то вечером, когда Варя уснула, Дима обнял Надю:
— Прости меня. За то, что раньше не мог поставить её на место. Боялся, наверное. Думал, что если перечить матери, она перестанет меня любить. А ты показала, что любовь — это не страх, а уважение.
— Главное, что ты сейчас со мной, — улыбнулась Надя. — Остальное мы переживём.
Она смотрела в окно, где вовсю светило весеннее солнце, отражаясь в миллионах окон многоэтажек. Деньги, споры, миллионы — всё это было важно, но не главное. Главное — это маленькое тихое счастье в её доме, где больше не было места войне. Потому что за свои границы нужно уметь бороться. И иногда для этого достаточно просто перестать молчать.