— Ты выбрал. Ты давно выбрал, Костя. Просто не хотел признавать.
Голос Марины звучал глухо, как сквозь вату. Она стояла у окна, спиной к нему, и плечи её мелко вздрагивали.
Костя открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Потому что она была права. Он действительно выбрал. Только вот что именно — сам пока не понимал.
А началось всё три месяца назад.
Тогда ещё было лето. Жара плавила асфальт, дети носились по двору с водяными пистолетами, а Костя думал только об одном — как бы вырваться на дачу к матери хоть на выходные.
Нина Григорьевна жила в Калиновке уже пять лет. После того как отец ушёл, она продала городскую квартиру и купила домик в садовом товариществе. Говорила — хочу на земле пожить, цветы выращивать, воздухом дышать.
Костя тогда отговаривал. Марина тем более. Но мать упёрлась.
— Я взрослый человек, — сказала она тогда. — Имею право сама решать, как жить.
Первый год всё было хорошо. Нина Григорьевна и правда расцвела — загорела, похудела, глаза заблестели. Присылала фотографии урожая, хвасталась помидорами и кабачками.
А потом начались проблемы.
Сначала протекла крыша. Потом сломался насос. Потом забор повалило ветром. И каждый раз — звонок сыну.
— Костенька, приезжай, посмотри. Я не знаю, что делать.
И Костя приезжал. Сначала по выходным. Потом брал отгулы. Потом начал ездить после работы — три часа туда, три обратно.
Марина терпела. Первые полгода — молча. Потом начала огрызаться. А теперь...
Теперь они стояли друг напротив друга посреди кухни, и между ними — пропасть.
— Ты понимаешь, что Лёшка за этот месяц видел тебя три раза? — Марина повернулась, глаза красные. — Три раза, Костя! Он отца забывать начинает!
— Не преувеличивай.
— Не преувеличиваю! Вчера спросил — а папа с нами живёт или с бабушкой?
Костя вздрогнул. Лёшке семь лет. Он ещё многого не понимает. Но такие вопросы...
— Я делаю что могу, — сказал он тихо.
— Нет. Ты делаешь что она хочет. Разницу чувствуешь?
Марина схватила сумку с вешалки.
— Я к маме. С Лёшкой. Вернусь... не знаю когда.
Дверь хлопнула так, что задрожали стёкла.
Костя простоял посреди пустой квартиры минут десять. Потом достал телефон. Двадцать три пропущенных от матери за последние сутки.
Он нажал «перезвонить».
— Костенька! Наконец-то! Я тут одна сижу, никому не нужная...
— Мам, что случилось?
— Труба в подвале лопнула. Вода хлещет. Я ведро подставила, но оно быстро наполняется. Приезжай, сынок, я боюсь, всё затопит!
Костя посмотрел на часы. Девять вечера. Если выехать сейчас — к полуночи доберётся. Обратно — к трём ночи. А завтра на работу к восьми.
— Мам, вызови аварийку.
— Какую аварийку? Это же СНТ, тут никакой аварийки нет! Приезжай, Костенька, только ты можешь помочь!
Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Марины — усталое, с потухшим взглядом.
— Мам, я приеду завтра утром. Сейчас не могу.
Пауза. Долгая, тяжёлая.
— Понятно, — голос матери стал ледяным. — Жена не пускает. Так и знала, что она тебя настроит.
— Мам, при чём тут...
— Всё, Костя. Не приезжай. Справлюсь сама. Как-нибудь.
Короткие гудки.
Костя швырнул телефон на диван. Сел, обхватил голову руками.
Что делать? Ехать к матери — значит окончательно потерять жену. Не ехать — мать не простит.
Он просидел так до полуночи. Потом всё-таки лёг спать. Точнее, лежал без сна, глядя в потолок.
Утром поехал к матери.
Труба оказалась не лопнувшей, а просто отошедшей от соединения. Починил за полчаса. Но Нина Григорьевна не отпускала.
— Посиди, чаю попей. Я пирожков напекла.
— Мам, мне на работу надо.
— Пять минут посидишь — ничего не случится. Ты же знаешь, как мне одиноко тут.
Пять минут растянулись на час. Потом на два. Нина Григорьевна рассказывала про соседей, про кошку, про то, что яблоня в этом году совсем не уродила.
Костя слушал вполуха, поглядывая на часы. На работу опоздал на три часа. Начальник посмотрел так, что лучше бы накричал.
Вечером позвонила Марина.
— Мы остаёмся у мамы на неделю. Лёшке здесь хорошо.
— Марин, давай поговорим.
— О чём? Ты всё равно выберешь её.
— Это моя мать!
— А я — твоя жена. Лёшка — твой сын. Но мы, видимо, на втором месте.
— Марина...
— Неделя, Костя. Подумай за это время, чего ты хочешь.
И снова — короткие гудки.
Костя налил себе чай. Руки дрожали. За окном темнело, в пустой квартире гулко тикали часы.
Может, Марина права? Может, он действительно...
Телефон зазвонил снова. Мать.
— Костенька, тут такое дело... Крыльцо совсем прогнило. Я сегодня чуть не провалилась. Приедешь завтра посмотреть?
— Мам, я не могу завтра.
— Почему?
— Потому что у меня семья. Жена. Сын. Помнишь?
Молчание. Потом — обиженно:
— Вот, значит, как. Родная мать не нужна стала. Невестка настроила.
— Марина тут ни при чём.
— При чём! Она с самого начала меня терпеть не могла. Из города выжила, теперь и сына забирает!
— Мам, это ты сама переехала. Никто тебя не выживал.
— Ага, конечно. Не с кем было жить, вот и уехала. Ты же только о своей семье думаешь, а мать — брось, выживет как-нибудь!
Костя почувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, злое.
— Мам, ты несправедлива. Я три месяца к тебе мотаюсь каждые выходные. Жена уже ушла из-за этого. А ты...
— Ушла? — голос матери стал другим. — Как ушла?
— Забрала Лёшку и уехала к своей матери.
Пауза.
— Костенька... я не знала. Прости.
— Ладно, мам. Потом поговорим.
Он отключился и швырнул телефон на стол. Голова раскалывалась.
Неделя тянулась бесконечно. Костя ходил на работу, возвращался в пустую квартиру, разогревал полуфабрикаты. Смотрел фотографии Лёшки на телефоне. Писал Марине — она отвечала односложно или не отвечала вовсе.
Мать больше не звонила. Видимо, обиделась. Или — чего доброго — поняла что-то.
В пятницу вечером Костя сидел на кухне с бутылкой минералки и смотрел в стену, когда раздался звонок в дверь.
Открыл — на пороге Павел, муж двоюродной сестры.
— Привет. Можно войти?
— Заходи. Случилось что?
Павел прошёл на кухню, сел напротив.
— Тётя Нина попросила поговорить.
Костя напрягся.
— О чём?
— Она... в общем, она кое-что поняла. И хочет предложить.
Павел достал из кармана сложенный листок.
— Вот, написала. Сама не решилась позвонить, боялась, что ты трубку бросишь.
Костя развернул листок. Мелкий материн почерк, знакомый с детства.
«Костенька, сынок. Прости меня, старую дуру. Я только о себе думала, а тебя в две части рвала. Марина права — я эгоистка. Всё хотела, чтобы ты рядом был, а что тебе тяжело — не замечала. Я решила: продаю дом. Хватит. Не тяну я его. И тебя тянуть вниз не хочу. Купим квартирку в городе, поближе к вам. Буду внука видеть, тебе помогать, Марине... если она меня примет. Прости ещё раз. Мама.»
Костя перечитал письмо дважды. Потом ещё раз.
— Она серьёзно?
— Абсолютно, — Павел кивнул. — Она три дня плакала после вашего разговора. А потом позвонила мне и всё рассказала. Говорит — я сына теряю, и сама виновата.
Костя откинулся на спинку стула.
— И что теперь?
— Теперь надо действовать. Дом можно выставить хоть завтра. Там участок хороший, желающие найдутся. Денег хватит на однушку в спальном районе.
— А она согласится? Она же мечтала о земле, о воздухе...
— Костя, — Павел посмотрел ему в глаза, — она мечтала о семье. О том, чтобы сын рядом был, внуки. А земля... земля на кладбище подождёт.
Костя вздрогнул.
— Не говори так.
— Извини. Но ты понимаешь, о чём я.
Понимал. Слишком хорошо понимал.
— Ладно. Завтра поеду к ней. Поговорим.
— И к Марине позвони. Она должна знать.
Костя кивнул.
Марине позвонил сразу, как Павел ушёл.
— Слушаю, — голос холодный.
— Марин, мама решила продать дом.
Пауза.
— Что?
— Продаёт дом в Калиновке. Хочет купить квартиру в городе. Поближе к нам.
Долгое молчание. Потом:
— Это... это серьёзно?
— Да. Она написала письмо. Павел привозил.
— Костя... — голос Марины дрогнул. — Я не знаю, что сказать.
— Скажи, что вернёшься. Пожалуйста.
Тишина. Он слышал, как она дышит в трубку — тяжело, прерывисто.
— Завтра, — сказала наконец. — Вернусь завтра. Но нам надо серьёзно поговорить.
— Поговорим. О чём угодно.
— Спокойной ночи, Костя.
— Спокойной ночи.
Он положил трубку и впервые за неделю улыбнулся.
К матери поехал рано утром. Октябрь уже вступил в свои права — деревья желтели, по обочинам лежали опавшие листья. Дорога была знакомой до последнего поворота, но сегодня казалась другой. Легче.
Нина Григорьевна встретила его на крыльце. Постаревшая, осунувшаяся, но в глазах — что-то новое. Решимость.
— Проходи, сынок. Чай поставила.
За столом долго молчали. Костя разглядывал знакомую кухню — выцветшие занавески, фотографии на стене, герань на подоконнике.
— Мам, ты уверена?
— Уверена, — она кивнула. — Три дня думала. Плакала, не скрою. Но поняла — так нельзя. Я тебя в угол загнала. И Марину. Внука лишила отца.
— Мам...
— Нет, дай договорю. Я всё время думала, что мне положено. Что сын должен. А ведь ты не должен. Ты — взрослый человек со своей семьёй. И я должна это уважать.
Она достала платок, промокнула глаза.
— Отец твой, когда уходил, сказал — ты, Нина, задушишь всех своей заботой. Я обиделась тогда. А теперь понимаю — он был прав.
Костя взял мать за руку.
— Мам, мы справимся. Вместе.
— Справимся. Только ты Марину попроси — пусть простит старую дуру. Я при ней извинюсь.
— Она поймёт. Она умная.
Нина Григорьевна улыбнулась — впервые за долгое время.
— Покажи мне квартиры, которые смотрел. Павел говорил, ты уже подбирал варианты.
Дом продали через месяц. Покупатели нашлись быстро — молодая пара, мечтавшая о загородной жизни. Смотрели на покосившееся крыльцо и видели будущий рай. Костя не стал их разочаровывать.
Квартиру выбирали всей семьёй. Марина взяла отгул, Лёшка радостно носился по пустым комнатам.
— Бабуля, а тут будет моя комната? — спрашивал он в каждой квартире.
— Нет, зайчик, — Нина Григорьевна смеялась. — Тут будет бабушкина комната. А ты будешь в гости приходить.
— Каждый день?
— Хоть каждый день.
Остановились на двушке в новом доме. Не новостройка — дому было лет пять, но всё работало, лифт не скрипел, соседи здоровались.
— Тут до вас пятнадцать минут на автобусе, — сказала Нина Григорьевна, глядя в окно. — И поликлиника через дорогу. И парк рядом — буду с Лёшкой гулять.
Марина стояла рядом, и Костя видел, как она постепенно оттаивает. Напряжение последних месяцев уходило, уступая место чему-то новому.
— Валентина... то есть, Нина Григорьевна, — начала Марина.
— Можно просто мама, — тихо сказала свекровь. — Если ты не против.
Марина моргнула. Посмотрела на Костю. Он чуть заметно кивнул.
— Мама, — повторила она. — Хорошо... мама.
Переезд назначили на выходные.
Вещей оказалось немного — Нина Григорьевна безжалостно избавилась от хлама.
— Новая жизнь — новые вещи, — сказала она, когда Костя удивился пустым коробкам. — Хватит за старьё цепляться.
Лёшка помогал как мог — таскал подушки и плюшевые игрушки, командовал взрослыми.
— Бабуля, а телевизор сюда ставь! Чтобы с дивана видно было!
— Слушаюсь, командир.
Марина разбирала посуду. Нина Григорьевна подошла к ней, тронула за плечо.
— Дочка, я хочу сказать... Прости меня. За всё. Я была неправа.
Марина обернулась. В глазах блеснули слёзы — но не обиды, нет. Что-то другое.
— Я тоже хороша была, — сказала она тихо. — Могла бы мягче. Понять. Войти в положение.
— Ты защищала семью. Это правильно.
— Но вы тоже семья. Я забыла об этом.
Они стояли друг напротив друга — две женщины, столько раз ранившие друг друга словами. А теперь — молча обнялись.
Костя смотрел на них из коридора и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди.
Вечером сидели на новой кухне. За окном зажигались огни вечернего города, Лёшка уснул на диване в обнимку с бабушкиным котом.
— Я боялась, что буду скучать по дому, — сказала Нина Григорьевна, глядя в окно. — А оказалось — нет. Тут хорошо. Спокойно.
— И тепло, — добавила Марина. — Не надо печку топить.
— И батареи горячие, — Костя потрогал радиатор. — Чудеса прогресса.
Все засмеялись. Легко, свободно — как давно не смеялись.
— Знаете, — Нина Григорьевна отставила чашку, — я только сейчас поняла. Дом — это не стены. Не крыша. Не участок с яблонями.
— А что? — спросил Лёшка, оказывается, не спавший.
— Люди, зайчик. Дом — это люди, которые тебя любят. И которых любишь ты.
Она посмотрела на сына, на невестку, на внука.
— У меня теперь настоящий дом. Первый раз в жизни.
Марина взяла её за руку. Костя обнял обеих.
За окном начинался первый зимний снег. Белые хлопья кружились в свете фонарей, укрывая город мягким одеялом.
Лёшка прижался носом к стеклу.
— Бабуля, а завтра пойдём снеговика лепить?
— Обязательно, зайчик. Всей семьёй.
Снег шёл всю ночь. К утру город превратился в белую сказку — деревья стояли в пушистых шапках, машины прятались под сугробами, а дети уже высыпали во дворы с санками и лопатками.
Лёшка проснулся раньше всех. Прибежал в комнату к бабушке, запрыгнул на кровать.
— Бабуля! Снег! Ты обещала!
Нина Григорьевна открыла глаза, улыбнулась.
— Помню, зайчик. Сейчас встану, позавтракаем и пойдём.
— А мама с папой тоже?
— Конечно. Вся семья.
Лёшка умчался будить родителей. Нина Григорьевна села на кровати, посмотрела в окно. Белый, чистый мир. Как будто всё начинается заново.
Она встала, накинула халат и пошла на кухню. Руки сами потянулись к знакомым движениям — чайник, сковородка, яйца. Запах блинов поплыл по квартире.
— Ммм, блинчики! — Лёшка влетел на кухню первым. — Бабуля, ты лучшая!
За ним появились Костя и Марина — заспанные, но улыбающиеся.
— Мам, ты зачем так рано? — Костя потянулся. — Отдыхала бы.
— Какой отдых? Внук есть просит. Садитесь, сейчас всё готово будет.
Марина хотела помочь, но Нина Григорьевна мягко отстранила её.
— Сиди, дочка. Я сама. Мне в радость.
Завтракали шумно, весело. Лёшка рассказывал про школу, про друзей, про то, как Петька из соседнего подъезда построил снежную крепость выше головы.
— Мы тоже построим! — заявил он. — Ещё выше!
— Посмотрим на твои силы, — Костя подмигнул.
— У меня много сил! Я каждый день зарядку делаю!
— С каких это пор? — Марина подняла бровь.
— С сегодняшнего!
Все рассмеялись.
После завтрака начались сборы. Лёшка натянул комбинезон, шапку, варежки — и превратился в маленького космонавта, который едва мог двигаться.
— Мам, я как колобок!
— Зато тёплый колобок, — Марина поправила ему шарф. — Не замёрзнешь.
Во дворе уже кипела жизнь. Дети катались с горки, лепили снеговиков, кидались снежками. Молодые мамы стояли кучками, обсуждая что-то своё. Пенсионеры выгуливали собак.
Нина Григорьевна огляделась. Новый двор, новые лица. Но почему-то не страшно. Даже хорошо.
— Бабуля, вот тут будем лепить! — Лёшка указал на свободную площадку у скамейки.
— Командуй, начальник.
Они принялись за работу. Костя катал большой шар для основания, Марина — средний, Лёшка с бабушкой — маленький для головы. Снег был идеальный — липкий, мягкий, послушный.
— Пап, давай ему морковку вместо носа! — предложил Лёшка.
— У нас нет морковки.
— Я схожу, — Нина Григорьевна отряхнула варежки. — Заодно в магазин загляну, хлеба куплю.
— Мам, давай я...
— Сиди, — она махнула рукой. — Мне пройтись полезно. Двор посмотрю, соседей разведаю.
Она пошла к подъезду, чувствуя на себе взгляды. Новенькая. Интересно им, наверное, кто такая, откуда взялась.
У двери столкнулась с пожилой женщиной — маленькой, кругленькой, с добрым лицом.
— Здравствуйте! Вы новая соседка? С восьмого этажа?
— Да, переехала недавно.
— Ой, как хорошо! Меня Антонина Павловна зовут, я на шестом живу. Если что надо — обращайтесь, поможем.
— Спасибо. Я Нина Григорьевна.
— Очень приятно! Внучок ваш, да? Шустрый какой!
— Шустрый, — Нина Григорьевна улыбнулась. — Вся радость моя.
Антонина Павловна закивала понимающе.
— Это да. У меня тоже двое внуков, только далеко живут, в другом городе. Редко вижу.
— Сочувствую.
— Ничего, привыкла. Зато созваниваемся каждый день. Технологии!
Они поболтали ещё немного, потом Нина Григорьевна пошла в магазин. По дороге думала — какие тут люди приветливые. Или ей просто везёт?
В магазине купила хлеб, морковку для снеговика и — не удержалась — пачку печенья. Лёшка любит с молоком.
Когда вернулась, снеговик уже почти был готов. Не хватало только головы и носа.
— Бабуля! Давай скорее!
Она отдала морковку Лёшке. Тот торжественно воткнул её в снежный шар.
— Теперь глаза!
Глаза сделали из камешков, рот — из веточки. Костя нашёл где-то старое ведро, водрузил снеговику на голову.
— Красавец, — Марина отступила, оценивая работу. — Фотографируемся?
Встали все вместе — Лёшка впереди, взрослые сзади. Марина вытянула руку с телефоном.
— Улыбаемся! Раз, два, три...
Щёлкнуло.
Нина Григорьевна посмотрела на экран. Вот они — её семья. Счастливые, раскрасневшиеся от мороза, с блестящими глазами.
Ради этого стоило всё пережить.
Дни потянулись один за другим — спокойные, размеренные. Нина Григорьевна постепенно обживалась в новой квартире. Развесила фотографии, расставила любимые вазочки, пристроила герань на подоконник.
Соседи оказались дружелюбными. Антонина Павловна заходила почти каждый день — то за солью, то просто поболтать. Привела подругу, Галину Сергеевну — ту самую, что с третьего этажа, у которой кошка недавно родила.
— Нина Григорьевна, может, котёночка возьмёте? — спрашивала Галина Сергеевна. — У меня рыженький есть, ласковый такой!
— Подумаю, — отвечала Нина Григорьевна, хотя уже знала, что возьмёт. Лёшка давно просил питомца.
Костя приезжал каждые выходные. Не чинить, не ремонтировать — просто в гости. Привозил продукты, помогал с мелочами, но главное — сидел с ней на кухне, разговаривал.
Впервые за много лет они разговаривали по-настоящему.
— Мам, помнишь, как мы с отцом на рыбалку ездили? — спрашивал Костя.
— Помню. Ты тогда карася поймал, такой гордый был!
— А он с крючка сорвался прямо в воду. Я ревел полдня.
— Ревел. А отец тебе потом своего отдал, сказал — это ты поймал.
Костя улыбнулся.
— Я только потом понял. Лет через десять.
— Хороший был человек, — Нина Григорьевна вздохнула. — Жаль, что не сберегла.
— Мам, это не твоя вина. Люди расходятся.
— Знаю. Но всё равно жалко. Столько лет вместе — и как чужие стали.
Она помолчала.
— Ты с Мариной береги то, что есть. Она хорошая, Костя. Правильная.
— Я знаю, мам.
— И не повторяй наших ошибок. Не молчи, когда надо говорить. Не копи обиды. Не думай, что само рассосётся.
— Не буду.
Нина Григорьевна посмотрела на сына — взрослого, серьёзного, с первой сединой в висках. Когда он успел так вырасти?
— Я тобой горжусь, — сказала она вдруг. — Не говорила раньше, а надо было. Ты хороший сын. Хороший муж. Хороший отец.
Костя моргнул, отвернулся к окну.
— Мам, ну ты чего...
— Правду говорю. Просто хочу, чтобы ты знал.
Он подошёл, обнял её. Крепко, как в детстве.
— Спасибо, мам.
Марина тоже изменилась. Стала мягче, спокойнее. Теперь они созванивались каждый вечер — просто поболтать, поделиться новостями.
— Нина Григорьевна, а вы не могли бы в среду Лёшку забрать из школы? — спрашивала она. — У меня совещание затянется.
— Конечно, дочка. Заберу и покормлю. Пусть у меня побудет.
— Спасибо огромное!
Раньше такой разговор был бы невозможен. Раньше Марина скорее попросила бы соседку, чем свекровь. А теперь...
Нина Григорьевна положила трубку и улыбнулась. Вот оно — то, о чём она мечтала. Быть нужной. Быть частью семьи. Не обузой, а помощью.
В среду она пришла к школе за полчаса до звонка. Стояла у ворот, смотрела на детей, высыпавших на перемену. Шум, гам, смех. Жизнь.
Лёшка выбежал первым — увидел её, помахал рукой.
— Бабуля! Ты пришла!
— Пришла, зайчик. Как дела в школе?
— Отлично! Пятёрку по чтению получил!
— Молодец! Пойдём, покормлю тебя.
Они шли по улице, держась за руки. Лёшка рассказывал про уроки, про друзей, про то, как Васька из параллельного класса принёс хомяка и тот убежал прямо на уроке.
— Бабуля, а можно мне тоже хомяка?
— Это у мамы с папой спрашивать надо.
— Они скажут — нет!
— А ты попробуй. Может, и согласятся.
Дома Нина Григорьевна покормила внука супом, потом они вместе делали уроки. Точнее, Лёшка делал, а она помогала — подсказывала, объясняла, хвалила.
— Бабуля, ты лучше учительницы объясняешь!
— Скажешь тоже.
— Правда! Мария Петровна всё время кричит, а ты спокойно.
Нина Григорьевна погладила его по голове.
— Потому что я тебя люблю, зайчик. А когда любишь — не кричишь.
Лёшка задумался.
— А мама с папой тоже друг друга любят?
— Конечно.
— А почему тогда иногда ругаются?
Нина Григорьевна вздохнула. Как объяснить семилетнему ребёнку сложности взрослой жизни?
— Потому что любить — не значит во всём соглашаться, — сказала она осторожно. — Иногда люди думают по-разному. И спорят. Но это не значит, что они перестали любить.
— А вы с дедушкой тоже спорили?
— Спорили. Много.
— И что потом?
— Потом... потом разъехались. Но это другая история, зайчик. Мама с папой у тебя крепкие, они справятся.
Лёшка кивнул, успокоенный. Вернулся к прописям.
Нина Григорьевна смотрела на него и думала — какое это счастье. Простое, обыкновенное счастье. Быть рядом с теми, кого любишь.
Вечером приехала Марина — усталая, но довольная.
— Как он?
— Умница. Все уроки сделали, поели, даже погуляли немного.
— Спасибо вам огромное, Нина Григорьевна. Не знаю, что бы без вас делала.
— Да ладно тебе. Мне самой в радость.
Марина помялась на пороге.
— Нина Григорьевна... можно вопрос?
— Конечно.
— Вам тут не одиноко? Одной в квартире...
Нина Григорьевна улыбнулась.
— Нет, дочка. Не одиноко. Я теперь знаю — вы рядом. Это главное.
Марина кивнула. Глаза подозрительно заблестели.
— Мы очень рады, что вы согласились переехать. Правда.
— Я тоже рада. Хоть и не сразу поняла.
Они обнялись — коротко, неловко, но искренне. Потом Марина забрала Лёшку и ушла.
Нина Григорьевна долго стояла у окна, глядя, как они идут к машине. Лёшка подпрыгивал, что-то рассказывал, размахивая руками. Марина смеялась.
Хорошо.
Новый год встречали все вместе — у Кости и Марины. Нина Григорьевна приехала заранее, помогала готовить. Оливье, селёдка под шубой, холодец — всё как положено.
Лёшка крутился под ногами, таскал маслины из салата.
— Бабуля, а Дед Мороз настоящий?
— Конечно, настоящий.
— А почему тогда Васька говорит, что это папы переодеваются?
— Васька много чего говорит. А ты верь в чудеса.
— Я верю!
Стол накрыли в большой комнате. Нина Григорьевна села рядом с Лёшкой — помогала ему накладывать еду, подливала компот.
За столом было шумно и весело. Костя рассказывал смешные истории с работы, Марина вспоминала студенческие годы, Лёшка требовал внимания.
— А теперь — загадываем желания! — объявил Костя, когда часы начали бить полночь.
Все подняли бокалы. Лёшка зажмурился, шевеля губами.
Нина Григорьевна тоже закрыла глаза. Чего ей желать? Всё, что нужно, — уже есть. Семья. Любовь. Покой.
Пусть так и будет, — подумала она. — Пусть так и остаётся.
Куранты пробили двенадцать. За окном взлетели фейерверки — красные, зелёные, золотые. Лёшка прижался носом к стеклу.
— Красиво!
— Красиво, — согласилась Нина Григорьевна.
Костя подошёл, обнял её за плечи.
— С Новым годом, мам.
— С Новым годом, сынок.
Марина присоединилась, потом Лёшка. Стояли все вместе, обнявшись, глядя на огни за окном.
Вот он, дом, — думала Нина Григорьевна. — Вот оно, счастье. Не в стенах, не в крыше. В людях, которые рядом.
Она посмотрела на сына — улыбающегося, счастливого. На невестку, которая стала дочкой. На внука, который был смыслом всего.
И поняла — всё было не зря. Все эти годы, все эти ошибки, все эти слёзы. Они привели её сюда. К этому моменту. К этому счастью.
— Бабуля, а в следующем году мы тоже будем вместе? — спросил Лёшка.
— Обязательно, зайчик. И в следующем. И всегда.
Она прижала его к себе и почувствовала, как сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, бесконечным.
Любовью.
Зима тянулась долго, но уютно. Морозы сменялись оттепелями, снег то таял, то наваливался снова. Нина Григорьевна привыкала к новому ритму жизни — размеренному, спокойному, наполненному маленькими радостями.
Каждое утро она вставала в семь. Не потому, что надо — привычка. Заваривала чай, смотрела в окно на просыпающийся двор. Дворник Михалыч скрёб лопатой дорожки, молодые мамы катили коляски в сторону поликлиники, школьники бежали на остановку.
Жизнь.
После завтрака — прогулка. Врач велел ходить не меньше получаса в день. Раньше, в Калиновке, это было проблемой — дороги разбитые, зимой вообще не пройти. А тут — асфальт, дорожки почищены, скамейки через каждые сто метров.
Нина Григорьевна обходила двор, потом шла в парк. Там было особенно хорошо — деревья в инее, белки скачут по веткам, дети катаются на санках с горки.
Иногда встречала Антонину Павловну. Та тоже гуляла по утрам — врачи велели.
— Нина Григорьевна! Доброе утро!
— Доброе, Антонина Павловна. Как спалось?
— Да ничего, спасибо. Давление скакнуло вчера, но таблетку выпила — полегчало.
Они шли рядом, болтали о пустяках. О погоде, о ценах в магазине, о сериале, который обе смотрели по вечерам.
— А вы смотрели вчерашнюю серию? — спрашивала Антонина Павловна. — Там такое было!
— Смотрела. Не ожидала, что он её бросит.
— Вот и я! А она ведь столько для него сделала!
— Мужчины, — Нина Григорьевна вздыхала. — Все одинаковые.
— Это точно.
Они смеялись — легко, по-старушечьи. Потом расходились по домам, договорившись встретиться завтра.
Нина Григорьевна возвращалась в квартиру, грела руки о батарею. Хорошо. Тепло. Уютно.
Днём — дела по дому. Готовка, уборка, стирка. Раньше это казалось рутиной, обязанностью. А теперь — удовольствием. Потому что знала: вечером приедет Лёшка, и она накормит его домашним обедом.
Лёшка теперь часто оставался у бабушки. Марина работала допоздна, Костя тоже задерживался. А Нина Григорьевна была рада — ей нравилось возиться с внуком.
— Бабуля, а что у нас сегодня на обед? — спрашивал он, влетая в квартиру.
— Борщ. С пампушками.
— Ура! Я борщ люблю!
Он любил всё, что она готовила. Или притворялся, что любит. В любом случае — тарелки всегда были пустыми.
После обеда — уроки. Нина Григорьевна помогала с русским и чтением. Математику оставляли папе — у него лучше получалось объяснять.
— Бабуля, а почему «жи-ши» пишется с «и»?
— Правило такое, зайчик.
— А кто его придумал?
— Умные люди. Давно-давно.
— А зачем?
— Чтобы все писали одинаково. Чтобы понимать друг друга.
Лёшка задумывался, морщил лоб. Потом кивал и старательно выводил буквы в прописи.
Нина Григорьевна смотрела на него и думала — вот оно, будущее. Вот он, смысл. Не в деньгах, не в домах, не в вещах. В этом мальчике, который сидит рядом и пишет «жи-ши» с «и».
Февраль принёс новые хлопоты. У Лёшки в школе готовился концерт к Восьмому марта. Он должен был читать стихотворение.
— Бабуля, помоги выучить!
— Давай, зайчик. Читай, я послушаю.
Лёшка встал посреди комнаты, откашлялся. Начал читать — сбиваясь, путая слова, заглядывая в листок.
— Не так, — мягко сказала Нина Григорьевна. — Не торопись. Почувствуй каждое слово.
— Как это — почувствуй?
— Представь, что ты говоришь это маме. По-настоящему. Не просто произносишь, а говоришь.
Лёшка задумался. Попробовал снова. Получилось лучше — медленнее, осмысленнее.
— Вот! — Нина Григорьевна захлопала в ладоши. — Молодец! Ещё раз!
Они репетировали каждый день. К концерту Лёшка знал стихотворение наизусть. Читал с выражением, с паузами, с чувством.
— Бабуля, а ты придёшь на концерт?
— Конечно, приду. Разве я пропущу?
Концерт был в актовом зале школы. Нина Григорьевна сидела в первом ряду, рядом с Мариной и Костей. Лёшка вышел на сцену — маленький, серьёзный, в белой рубашке и чёрных брюках.
Начал читать. Голос чуть дрожал, но слова лились ровно, уверенно. Нина Григорьевна почувствовала, как к горлу подкатывает комок.
Когда он закончил, зал зааплодировал. Лёшка поклонился, нашёл глазами бабушку и улыбнулся.
Нина Григорьевна улыбнулась в ответ, смахивая слезу.
После концерта пошли в кафе — отмечать. Лёшка ел мороженое и гордо рассказывал, как волновался, но справился.
— Это бабуля меня научила! — заявил он. — Она сказала — почувствуй каждое слово. И я почувствовал!
— Молодец, — Костя потрепал его по голове. — И бабуля молодец.
Нина Григорьевна покачала головой.
— Это он сам. Талантливый мальчик.
— В кого бы это, — Марина подмигнула мужу.
— Явно не в меня, — Костя рассмеялся. — Я в школе двух слов связать не мог.
— Это правда, — подтвердила Нина Григорьевна. — Помню, как ты на утреннике забыл слова и просто стоял молча.
— Мам!
— Что? Правду говорю.
Все засмеялись. Лёшка громче всех.
Весна пришла неожиданно. В один день — ещё снег и холод, в другой — капель и солнце. Нина Григорьевна открыла окно, вдохнула свежий воздух.
Пахло землёй, талой водой, началом чего-то нового.
Она вышла на балкон, посмотрела на свои цветы. Герань разрослась, фиалки готовились зацвести. Даже лимон, который она привезла из Калиновки, выпустил новые листочки.
— Живём, — сказала она вслух. — Живём, мои хорошие.
Позвонила Марина.
— Нина Григорьевна, у нас идея. Что если на выходные — на дачу? К моим родителям. Шашлыки, природа, свежий воздух.
Нина Григорьевна замерла. Дача. Природа. То, от чего она отказалась.
— Не знаю, дочка... Удобно ли?
— Конечно, удобно! Мама с папой будут рады. Они давно хотели познакомиться поближе.
— Ну... если вы настаиваете...
— Настаиваем! Собирайтесь, в субботу заедем.
Положила трубку. Сердце билось чаще обычного.
Познакомиться с родителями Марины. Сватьями, как говорили раньше. Они виделись на свадьбе, потом пару раз на днях рождения. Но близко не общались.
Нина Григорьевна нервничала. А вдруг не понравится? Вдруг что-то не так скажет?
Субботним утром она надела лучшее платье, уложила волосы. Долго выбирала, что взять с собой — остановилась на домашнем торте. Медовик по бабушкиному рецепту.
Костя приехал вовремя. Помог донести сумку до машины.
— Мам, ты как на экзамен собралась.
— Волнуюсь.
— Зря. Тёща у меня золотая, тесть тоже нормальный мужик. Примут как родную.
Ехали час. За окном мелькали подмосковные пейзажи — дачные посёлки, леса, речки. Нина Григорьевна смотрела и думала — красиво. Но уже не тянет. Хватило.
Дача Марининых родителей оказалась большой, ухоженной. Двухэтажный дом, аккуратные грядки, теплица с огурцами.
У калитки встречала Зинаида Петровна — мама Марины. Невысокая, полная, с добрым круглым лицом.
— Нина Григорьевна! Наконец-то! Проходите, проходите!
— Здравствуйте. Вот, торт вам привезла. Медовик.
— Ой, какая красота! Спасибо! Любимый мой, медовик-то!
Они прошли в дом. Пахло пирогами и свежескошенной травой. На веранде накрывал стол Пётр Иванович — отец Марины. Высокий, седой, с аккуратными усами.
— Здравствуйте, — он пожал Нине Григорьевне руку. — Рады видеть. Располагайтесь.
Лёшка уже носился по участку, изучая территорию. Костя и Марина помогали накрывать на стол.
— Присаживайтесь, Нина Григорьевна, — Зинаида Петровна указала на стул. — Чаю? Или сразу к столу?
— Чаю, пожалуй.
Они сели на веранде. Зинаида Петровна разливала чай из пузатого чайника, подкладывала печенье.
— Марина рассказывала, что вы переехали недавно. Как вам на новом месте?
— Хорошо. Привыкаю.
— Это правильно, что решились. В нашем возрасте важно быть рядом с детьми.
Нина Григорьевна кивнула.
— Я не сразу поняла. Упрямилась долго.
— Это мы умеем, — Зинаида Петровна улыбнулась. — Я тоже была такая. Хотела всё сама, никого не просила. А потом поняла — глупость это. Семья для того и нужна, чтобы помогать друг другу.
— Это верно.
Они помолчали. Не тяжело, не неловко — просто молчали, понимая друг друга без слов.
— Знаете, — сказала вдруг Зинаида Петровна, — я рада, что вы с Мариной поладили. Она мне рассказывала... ну, про то, как было раньше.
Нина Григорьевна опустила глаза.
— Я виновата была. Много лишнего наговорила.
— Бросьте. Все мы ошибаемся. Главное — уметь признавать и исправлять.
— Стараюсь.
— Вот и хорошо. А теперь пойдёмте к столу — мужчины уже шашлык жарят, скоро готово будет.
Обед прошёл тепло и весело. Пётр Иванович рассказывал охотничьи байки, Зинаида Петровна подкладывала всем добавки, Лёшка носился между взрослыми и требовал внимания.
— Дедушка Петя, а у вас ружьё есть?
— Есть, внучок. Только оно в сейфе, детям нельзя.
— А когда вырасту — покажете?
— Покажу. Обещаю.
Нина Григорьевна смотрела на эту картину и думала — вот она, настоящая семья. Большая, шумная, разная. Но — вместе.
После обеда женщины остались на веранде, мужчины ушли смотреть какой-то сарай, Лёшка увязался за ними.
— Нина Григорьевна, — Зинаида Петровна понизила голос, — я хочу вам кое-что сказать. По-честному.
— Слушаю.
— Когда Марина рассказала, что вы согласились продать дом и переехать... я была поражена. По-хорошему. Не каждый на такое способен.
— Деваться было некуда.
— Нет. Выбор есть всегда. Вы могли упереться, настоять на своём. Многие так делают. А вы — подумали о детях. О внуке. Это дорогого стоит.
Нина Григорьевна почувствовала, как к глазам подступают слёзы.
— Спасибо вам. Я... мне это важно слышать.
— Мы теперь родня, — Зинаида Петровна накрыла её руку своей. — Давайте дружить? По-настоящему?
— Давайте.
Они улыбнулись друг другу — две женщины, две матери, две бабушки. Разные судьбы, разные характеры. Но одно желание — чтобы дети были счастливы.
Вечером, когда ехали домой, Лёшка уснул на заднем сиденье. Марина обернулась к Нине Григорьевне.
— Ну как вам? Понравилось?
— Очень. Хорошие у тебя родители.
— Они о вас тоже хорошо отозвались. Мама сказала — душевная женщина.
Нина Григорьевна смущённо отвернулась к окну.
— Ну, мам, — Костя посмотрел в зеркало заднего вида. — Покорила тёщу. Теперь точно семья.
— Давно семья, — тихо сказала Нина Григорьевна. — Просто я не сразу это поняла.
За окном темнело. Фонари зажигались один за другим, город встречал их огнями. Нина Григорьевна закрыла глаза и подумала — хорошо. Так хорошо, как давно не было.
Может, это и есть счастье. Не яркое, не громкое. Тихое. Тёплое. Настоящее.
Лето наступило незаметно. Город опустел — все разъехались по дачам, морям, деревням. Двор притих, только воробьи шумели в кустах.
Нина Григорьевна проводила дни на балконе, среди цветов. Поливала, рыхлила, разговаривала с каждым растением.
— Ну что, Герань Петровна, как настроение? Листочки новые выпустила? Молодец.
Соседка Антонина Павловна уехала к внукам в другой город. Обещала вернуться к сентябрю. Скучала, конечно. Но были звонки, сообщения, видеосвязь. Технологии!
Лёшка тоже уехал — в лагерь на море. Первый раз один, без родителей. Волновались все, но он был в восторге.
— Бабуля, тут такое море! И горки! И друзья новые!
Присылал фотографии каждый день. Загорелый, счастливый, повзрослевший за две недели.
Костя и Марина работали, но по вечерам заезжали проведать. Привозили продукты, сидели на кухне, разговаривали.
— Мам, может, тебе телевизор новый купить? — предлагал Костя. — Этот уже старый совсем.
— Зачем мне новый? Этот работает.
— Ну, там экран больше, картинка лучше...
— Мне и так хорошо. Не трать деньги, сынок. Лучше Лёшке что-нибудь купи.
— У Лёшки всё есть.
— Тогда отложи. Пригодится.
Костя качал головой, но не спорил. Знал — бесполезно.
Однажды вечером — был конец июля — позвонила Марина.
— Нина Григорьевна, у нас новость. Большая.
— Что случилось?
— Ничего плохого! Наоборот! Мы... в общем... у нас будет ребёнок.
Нина Григорьевна села. Ноги вдруг стали ватными.
— Ребёнок? Вы ждёте ребёнка?
— Да! Три месяца уже. Мы раньше не говорили, боялись сглазить. Но теперь — всё хорошо, врачи довольны.
— Господи... Мариночка... Поздравляю!
— Спасибо! Вы первая узнали. Ну, после Кости, конечно.
— А Лёшка знает?
— Пока нет. Скажем, когда вернётся. Хотим вместе, всей семьёй.
— Правильно. Правильно...
Нина Григорьевна положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Внук. Или внучка. Ещё один маленький человечек в семье.
Слёзы текли по щекам — счастливые, светлые. Она не вытирала их.
Жизнь продолжалась. Жизнь дарила новые радости. И это было — правильно.
Осень встретила город золотом и дождями. Листья кружились в воздухе, лужи отражали серое небо. Нина Григорьевна достала из шкафа тёплый плед и устроилась у окна с чашкой чая.
За окном — детская площадка. Малыши копались в песочнице, мамы качали коляски. Скоро и тут появится ещё одна коляска. С её внуком. Или внучкой.
Узи показало — девочка. Назвали решили Алисой. Красивое имя, лёгкое.
Лёшка, когда узнал, был в восторге.
— У меня будет сестра! Я буду её защищать!
— Конечно, будешь, — Нина Григорьевна погладила его по голове. — Ты же старший брат.
— Самый старший! И самый сильный!
— Без сомнения.
Марина округлилась, стала медлительнее. Нина Григорьевна помогала чем могла — готовила, убирала, сидела с Лёшкой. Костя разрывался между работой и семьёй, но не жаловался.
— Справляемся, мам. Вместе — справляемся.
— Вместе — справимся, — соглашалась она.
Декабрь принёс первый снег и ожидание. Марина должна была родить в конце месяца. Все нервничали, хотя старались не показывать.
Двадцатого декабря, в три часа ночи, позвонил Костя.
— Мам, едем в роддом. Началось.
— Держитесь, сынок. Всё будет хорошо.
— Знаю. Позвоню, как родится.
Нина Григорьевна не спала до утра. Сидела на кухне, смотрела на часы. Молилась — хоть и не умела толком, давно не практиковала.
— Пусть всё будет хорошо. Пожалуйста. Пусть всё будет хорошо.
В семь утра — звонок.
— Мам! Родилась! Девочка! Три двести! Все здоровы!
— Слава богу... Слава богу...
— Приезжай, как откроют посещения. Мы ждём.
В роддом поехала с цветами и воздушными шарами. Лёшка увязался — хотел увидеть сестру первым.
Марина лежала в палате — усталая, бледная, но счастливая. Рядом — маленький свёрток с розовым личиком.
— Знакомьтесь, — сказала она. — Алиса.
Нина Григорьевна подошла, заглянула в крошечное личико. Глазки закрыты, носик пуговкой, губки бантиком.
— Красавица, — прошептала она. — Вылитая мама.
— Бабуля, а она правда моя сестра? — Лёшка тянулся посмотреть.
— Правда, зайчик. Твоя родная сестра.
— А можно потрогать?
— Можно. Только осторожно. Она маленькая.
Лёшка коснулся крошечной ручки. Алиса пошевелила пальчиками.
— Она меня узнала! — восторженно прошептал он. — Бабуля, она меня узнала!
— Конечно, узнала. Ты же её брат.
Костя стоял рядом, обнимал жену. Глаза красные — видно, не спал всю ночь. Но улыбался — широко, счастливо.
— Мам, — сказал он, — спасибо тебе.
— За что, сынок?
— За всё. За то, что ты есть. За то, что рядом.
Нина Григорьевна обняла его. Потом Марину. Потом Лёшку. Посмотрела на маленькую Алису.
— Это вам спасибо, — сказала она тихо. — За то, что дали мне эту жизнь.
Вернулась домой под вечер. Устала, но счастливо. Села у окна, посмотрела на звёзды.
Прошёл год с тех пор, как она переехала. Всего год — а сколько всего произошло. Сколько изменилось.
Она думала о Калиновке — о доме, который продала, о саде, который оставила. Не жалела. Ни капли.
Дом — это не стены. Дом — это люди. Теперь она знала это точно.
За окном падал снег. Белый, пушистый, праздничный. Скоро Новый год. Скоро вся семья соберётся вместе. Уже не вчетвером — впятером.
Нина Григорьевна улыбнулась.
Вот оно — счастье. Тихое. Простое. Настоящее.
И пусть так будет всегда.