Кристина барабанила в дверь кулаками, не чувствуя боли.
– Откройте! Пожалуйста! Дядя Миша!
Замок щелкнул. Дверь открылась, и на пороге возник Михаил Петрович – высокий, крепкий старик в шерстяной жилетке. За его спиной испуганно выглядывала Валентина Ивановна.
Кристина ввалилась в коридор, дрожа всем телом.
– Он там… Он пьяный… Он убьет… – лепетала она, стуча зубами.
Следом на крыльцо влетел Матвей. Он был без шапки, куртка нараспашку, лицо красное от бега и ярости.
– А ну отдай! – заорал он, пытаясь прорваться внутрь. – Это моя жена! Моя собственность! Я сам разберусь!
Дядя Миша не стал кричать. Он не стал махать руками. Он просто шагнул вперед, полностью перекрывая дверной проем своим широким корпусом. В его руках не было оружия, но в его позе была такая монументальная уверенность, о которую, как волны о скалу, разбивается любая истерика.
– Стой где стоишь, Матвей, – сказал он. Голос был спокойным, низким и очень твердым. – Еще шаг, и я вызываю наряд.
– Да ты кто такой?! – взвизгнул Матвей, но остановился. – Это семейное дело!
– Семейное дело – это когда чай пьют. А когда за девчонкой с кулаками по снегу бегают – это статья сто девятнадцатая. Угроза убийством. А учитывая твое состояние – отягчающие обстоятельства.
– Я её муж!
– Ты сейчас не муж. Ты пьяное животное, которое ломится в чужой дом, – отрезал Михаил Петрович. – У меня здесь камера висит, Матвей. Прямо на тебя смотрит. И запись уже идет. Хочешь реальный срок? За нападение, за проникновение? Я ведь старый, мне терять нечего, я заявление заберу только тогда, когда ты на лесоповал поедешь.
Матвей перевел мутный взгляд на угол дома, где мигал красный огонек муляжа камеры, который дядя Миша повесил от хулиганов. Спесь начала сходить с него, как грязная пена. Пьяная наглость всегда труслива перед настоящей силой.
– Ладно… – прошипел он, отступая. – Ладно. Пусть сидит. Протрезвеет – сама приползет. Жрать-то захочется.
Он сплюнул в снег, развернулся и, шатаясь, побрел в темноту.
Дядя Миша закрыл дверь на два оборота и накинул цепочку.
– Валя, неси плед и горячего чаю. С медом, – скомандовал он, поворачиваясь к Кристине.
Она сидела на банкетке, обхватив себя руками, и не могла согреться. Тетя Валя суетилась вокруг, стягивала мокрые тапки, растирала ледяные ноги шерстяным платком.
– Ну все, все, деточка, – приговаривала она. – Кончилось.
В ту ночь Кристина впервые за два года спала, не прислушиваясь к дыханию рядом.
Утром она ожидала, что её попросят уйти. Но старики предложили другое.
– Нам помощь нужна, Кристина, – сказал дядя Миша, размешивая сахар в чашке. – Силы уже не те. Огород большой, куры. Матвею мы тебя не отдадим, это даже не обсуждается. Жить будешь у нас. Помогаешь по хозяйству – мы тебя кормим и… вот что.
Он положил на стол листок бумаги.
– Я тут посчитал. Пенсии у нас неплохие, тратить особо некуда. Мы будем тебе платить. Немного, но честно. Будешь откладывать. Восстановим паспорт – у меня племянник в паспортном столе работает, поможет без лишних визитов к твоему ироду. А как встанешь на ноги – решишь, что делать.
Кристина смотрела на него и не верила.
– Почему? – спросила она хрипло. – Зачем вам это?
– Потому что человек не должен жить как скотина, – просто ответила тетя Валя, ставя перед ней тарелку с оладьями. – Ешь.
Так началась её реабилитация. Это было не быстрое исцеление. Первые месяцы она вздрагивала от любого громкого звука. Если Матвей проходил мимо их забора, она пряталась за шторы. Но дядя Миша всегда был где-то рядом – во дворе, в гараже, спокойный и надежный.
Кристина работала много, но теперь это был другой труд. Не рабская повинность за кусок хлеба и попреки, а работа, за которую говорили «спасибо». За которую в конце месяца ей давали конверт с деньгами.
Она видела, как сумма в коробке из-под чая растет. Эти бумажки стали для неё символом свободы.
Через полгода Матвей попытался подловить её у магазина. Трезвый, жалкий, небритый. Пытался давить на жалость, говорил, что «пропадет без неё». Кристина смотрела на него и удивлялась: как этот маленький, слабый человек мог казаться ей великаном, закрывающим солнце?
– Пропадай, – сказала она спокойно и прошла мимо.
Спустя год, когда первый снег снова лег на землю, Кристина собрала сумку. Документы лежали во внутреннем кармане новой куртки. Денег хватало на съем жилья в городе и на первое время, пока не найдет работу.
Дядя Миша отвез её на вокзал.
– Не бойся, – сказал он на прощание, крепко сжимая её руку. – Ты теперь сильная. Ты выжила.
Часть 2. Возвращение
Прошло два года.
Такси мягко шуршало шинами по расчищенной дороге. Кристина сидела на заднем сиденье, поправляя шарф. Она выглядела иначе. Не богачка, нет, но ухоженная, спокойная молодая женщина, которая знает цену себе и своему времени.
Она попросила водителя притормозить у знакомого поворота.
Дом Матвея выглядел как гнилой зуб. Забор покосился и местами упал, двор зарос бурьяном, который сейчас торчал из-под снега сухими палками. Окна были темными, словно нежилыми.
Кристина смотрела на это место, где она оставила часть своей души, и прислушивалась к себе. Она искала страх. Искала злость. Искала хоть каплю той боли, что гнала её по снегу в одних тапках.
Но внутри была тишина.
Равнодушие. Ей было всё равно, что стало с Матвеем. Спился ли он окончательно, уехал ли, или сидит сейчас в темноте. Это была чужая жизнь, к которой она больше не имела отношения.
– Поехали дальше, – сказала она водителю.
Машина проехала сто метров и остановилась у крепкого, ухоженного дома с зелеными воротами.
Дядя Миша чистил снег. Увидев такси, он оперся на лопату, щурясь от солнца. Кристина вышла из машины, держа в руках пакет с тортами и подарками.
– Кристинка! – ахнул он, и его суровое лицо расплылось в улыбке. – Валя! Гляди, кто приехал!
Она вошла в дом. Здесь пахло не страхом и не перегаром. Здесь пахло сдобой, сушеными яблоками и теплом натопленной печи.
– Здравствуй, дядя Миша. Здравствуй, тетя Валя, – сказала Кристина, обнимая старушку, которая спешила к ней из кухни, вытирая руки о передник.
Она села за стол, на то самое место, где два года назад ей предложили сделку, спасшую ей жизнь. Сейчас здесь не нужно было заключать сделок. Сейчас она просто приехала домой. К людям, которые показали ей, что любовь – это не капкан, а открытая дверь.
