В июле 1841 года на склоне Машука майор в отставке Николай Соломонович Мартынов нажал на курок и попал точно в грудь поручику Михаил Лермонтов. Одного выстрела оказалось достаточно, чтобы жизнь поэта оборвалась в двадцать шесть лет. Парадоксально, но незадолго до этого он всерьез задумывался о том, чтобы оставить военную службу, уйти в тень и заняться исключительно литературой. Этого не допустила самая влиятельная женщина в его судьбе — бабушка, твердо верившая, что внук обязан дослужиться до высоких чинов, а потому настоявшая на его очередной отправке на Кавказ, где и был подписан его смертный приговор.
Что же на самом деле произошло между двумя людьми, которые еще недавно могли ночевать под одной крышей и вести долгие разговоры? Сам Лермонтов ответа уже не дал, зато Мартынов подробно изложил свою версию событий следственной комиссии. По его словам, после приезда в Пятигорск поэт словно поставил себе цель превратить его в постоянный объект язвительных выпадов. Колкости, едкие шутки, насмешки при свидетелях — все это повторялось изо дня в день. Просьбы прекратить издевательства звучали не раз, но в ответ Лермонтов лишь отшучивался, иногда предлагал «смеяться вместе», иногда делал вид, что не понимает серьезности ситуации. Порой он действительно умолкал на несколько дней, а затем начинал снова.
При этом отношения нельзя назвать однозначно враждебными. Поэт бывал в доме родителей Мартынова, охотно общался с его сестрами, незадолго до дуэли ночевал у него, был приветлив, рисовал, говорил комплименты и производил впечатление почти дружеского человека. Именно это контрастное поведение — резкая смена доброжелательности на публичное унижение — особенно больно било по самолюбию майора.
Роковым стал вечер в доме Верзилиных. Пока Мартынов вел обычные светские разговоры, Лермонтов цеплялся к каждому слову, превращая беседу в демонстративное высмеивание. Уже на выходе, оставшись с поэтом наедине, Мартынов заявил, что больше терпеть подобного не намерен и в следующий раз заставит его замолчать. Ответ был вызывающим: запретить ему никто ничего не может, а если угрожать, то лучше действовать. Более того, Лермонтов прямо сказал, что от дуэлей он никогда не отказывается и запугать его этим невозможно.
Через четверть часа после возвращения домой Мартынов уже просил Глебова стать секундантом и передать вызов. Позднее он подчеркивал, что дело было не в самих шутках, а в категорическом отказе прекратить их, несмотря на прямые и неоднократные просьбы. Попытки друзей отговорить его провалились, тем более что выяснилось: Лермонтов не собирался ни извиняться, ни искать мирного выхода. Его ответ был кратким согласием на дуэль без каких-либо условий примирения.
Договорились встретиться на горе Машук вечером, в половине седьмого. Отмерили пятнадцать шагов до барьера и еще по десять в стороны. Сходились навстречу. К барьеру первым подошел Мартынов, но выстрелил раньше Лермонтов — и промахнулся. Ответный выстрел оказался смертельным. Мартынов подошел к упавшему, наклонился, поцеловал его и уехал, надеясь, что помощь еще может успеть. Она не успела.
Секунданты позже писали Мартынову, уже находившемуся под арестом, что не видят в случившемся злого умысла, называя произошедшее роковой случайностью. Они напоминали, что он всего в третий раз в жизни держал пистолет на дуэли, а прежде оружие и вовсе взрывалось у него в руках. Те же люди, однако, аккуратно подсказывали, как именно стоит отвечать на допросах и о чем лучше умолчать, советуя добиваться военного суда, менее строгого, чем гражданский.
Сам Мартынов в показаниях описывал себя как двадцатипятилетнего дворянина, уроженца Нижнего Новгорода, офицера с орденом святой Анны, недавно вышедшего в отставку и приехавшего на воды лечиться. Верить или не верить его словам — вопрос открытый. Но о тяжелом, задиристом и неуживчивом характере Лермонтова говорили и другие современники, вспоминая, как он легко мог увлечь женщину, а затем жестоко высмеять ее чувства, как играл чужими симпатиями и не считал нужным объясняться.
Приговор оказался мягким: три месяца гауптвахты, церковное покаяние и разжалование. Мартынов прожил еще долгую жизнь, но, по воспоминаниям знавших его, чувство вины не отпускало никогда. Каждый год в день дуэли он запирался у себя и избегал людей. Его могила была разграблена в 1920-е годы, а останки уничтожены — будто история решила поставить последнюю жестокую точку, отомстив за поэта, погибшего не от великой страсти или за идею, а из-за слов, гордости и отказа вовремя остановиться.
Если понравилась статья, поддержите канал лайком и подпиской, а также делитесь своим мнением в комментариях.