Ира отодвинула кружку в сторону, освобождая пространство перед собой, словно собиралась раскладывать карты. Или улики.
— Вы видите факт: Егор переспал с другой женщиной. Для вас это — всё. Это перечеркивает его целиком, превращает в чудовище. Вы предлагаете мне взять ластик и стереть двадцать лет жизни, оставив только грязное пятно в конце.
— А разве это не так? — фыркнула Маша, скрестив руки на груди. — Измена перечеркивает всё. Это аксиома.
— Нет, Маша. Это не аксиома. Это эмоция. А жизнь — это бухгалтерия. И я сейчас буду сводить дебет с кредитом.
Ира загибала пальцы. Спокойно, методично, без дрожи в руках.
— Две тысячи восьмой год. Нашему сыну, Антошке, четыре года. Астма. Помнишь, Света? Ты тогда говорила, что я похожа на тень. Я спала по два часа в сутки. Кто сидел с ним ночами? Кто научился делать уколы, потому что у меня тряслись руки? Егор. Он приходил с работы, отправлял меня спать, а сам сидел у кроватки и слушал, как сын дышит. Полгода. Он поседел тогда. Он ни разу не сказал, что устал. Ни разу не упрекнул меня, что я «плохая мать», раз вырубаюсь на ходу.
Света опустила глаза. Она вспомнила своего мужа. Когда их дочь болела ветрянкой, он уехал к маме, потому что «ему нужно высыпаться перед важным проектом».
— Две тысячи пятнадцатый, — продолжила Ира. Голос её стал тверже. — Моя онкология. Вторая стадия. Химия. Помните, какие у меня были волосы? Коса до пояса. Я рыдала в ванной, когда они начали выпадать клочьями. Кто меня побрил? Егор. Он взял машинку, побрил меня, поцеловал в макушку и сказал, что я похожа на солдата Джейн и теперь точно всех победю. Победим.
Ира сделала паузу, чтобы перевести дыхание. Воздух в кухне стал тяжелым, но теперь это была другая тяжесть.
— Когда я лежала после второй химии и не могла даже руку поднять, чтобы воды попить… Кто меня мыл? Кто менял мне белье? Кто носил меня в туалет на руках, потому что я шаталась от слабости? Вы? Нет. Егор. Он работал на двух работах, чтобы оплачивать немецкие препараты, потому что от наших меня рвало желчью. Он приходил домой, серый от усталости, мыл полы, готовил мне бульон и читал вслух книги, потому что у меня болели глаза. Он видел меня лысой, блеющей, худой как скелет, беспомощной. И он не ушел. Он был рядом каждую минуту.
Маша перестала жевать губу. Она смотрела в окно, избегая встречаться взглядом с Ирой.
— Две тысячи двадцатый. Моя глупость. Та самая «сумма с пятью нулями». Я, взрослая баба, повелась на мошенников. Сняла деньги с кредитки, перевела всё, что мы откладывали на отпуск, и еще влезла в долги. Я думала, он меня убьет. Или разведется. Любой нормальный мужик устроил бы скандал. А Егор? Он пришел, увидел, как я сижу на полу и вою от ужаса, обнял меня и сказал: «Ирка, ну ты чего? Это же просто деньги. Заработаем. Главное, все живы». Он ни разу, слышите, ни разу за три года, пока мы выплачивали этот кредит, не попрекнул меня этим. Он просто взял подработки.
Ира положила ладони на стол.
— И вот теперь я кладу на одну чашу весов эти двадцать лет. Годы, когда он был моим позвоночником, моей опорой, моей сиделкой и моим другом. А на другую чашу я кладу его интрижку. Глупую, пошлую попытку стареющего мужика доказать себе, что он еще ого-го. Кризис среднего возраста, страх смерти, гормоны — называйте как хотите. Это ошибка. Грязная, обидная, болючая ошибка. Но это — эпизод. А то, что было до этого — это жизнь.
Она обвела подруг взглядом.
— Вы предлагаете мне выкинуть человека, который вытащил меня с того света, из-за того, что он оступился? Вы предлагаете мне перечеркнуть всё добро, потому что у меня должна быть «гордость»? Так вот, девочки. Гордость — это для тех, кому нечего больше терять. А у меня есть семья. Раненная, треснувшая, но живая. И я не буду её добивать. Я выбираю помнить, как он мыл меня в ванной, а не как он пил кофе с какой-то девицей.
Маша молчала. Ей вдруг стало невыносимо стыдно и… завидно. Она поняла, что если бы она завтра заболела, её нынешний ухажер испарился бы еще до постановки диагноза. А Света поняла, что её «верный» муж не стоит и мизинца этого «предателя» Егора, потому что верность Светиного мужа — это просто лень и отсутствие спроса, а не моральный выбор.
— Ну… — Маша с трудом выдавила из себя звук. Весь её боевой запал улетучился, оставив после себя горечь. — Это твой выбор, Ира. Тебе жить.
— Мне жить, — кивнула Ира. — И я буду жить.
Подруги уходили тихо. Не было привычных поцелуев в щечку, не было обещаний созвониться. Они уходили, как побитые собаки, унося с собой тяжелое осознание: у Иры, несмотря на измену мужа, есть тыл. Есть человек, с которым можно идти в разведку. А у них есть только гордость и пустые квартиры.
Вечером пришел Егор. Ключ повернулся в замке неуверенно, с заминкой. Он вошел в квартиру, как входят в палату к тяжелобольному — боясь потревожить, боясь увидеть приговор на лице врача.
Он был помят, под глазами залегли тени. Тот самый «орел», которого видела Маша, сейчас выглядел как побитый жизнью пес, который знает, что нагадил на ковер, и ждет удара тапком.
Ира стояла у плиты. Запах разогретого ужина — котлеты и пюре — ударил Егору в нос, и у него предательски защипало в глазах. Он ожидал увидеть чемоданы. Ожидал крика. Ожидал пустоты.
— Мой руки, — сказала Ира, не оборачиваясь. Голос её был ровным, сухим, без той теплоты, что была раньше, но и без ненависти.
Егор замер в дверях кухни. — Ира…
— Я сказала, мой руки и садись есть. Разговор будет долгим.
Она поставила перед ним тарелку. Тарелка звякнула о стол чуть громче обычного. Между ними лежала пропасть, которую выкопала его измена. Мост доверия рухнул, и теперь им предстояло строить его заново, по кирпичику, по дощечке. Это будет адски трудно. Ира не забудет, и он не забудет. Будут холодные вечера, будут подозрения, будет боль.
Но фундамент — те двадцать лет, пропитанные заботой, страхом, смехом и общей бедой — устоял. Дом покачнулся, по стенам пошли трещины, но он не рухнул.
Егор сел за стол. Он смотрел на жену, на её прямую спину, на знакомые руки, и понимал, что получил второй шанс, которого, возможно, не заслужил. И что он потратит остаток жизни, чтобы этот долг вернуть.
— Ешь, — повторила Ира и села напротив.
Она не улыбалась. Суд окончен. Приговор — условный срок с испытательным периодом длиною в жизнь.
