Он стоял перед государем, когда тот, не повышая голоса, холодно и почти рассеянно приказал арестовать его и вышел в соседнюю комнату, оставив за спиной не суд, а медленно запускаемый механизм унижения. Почти сразу к нему подскочил генерал-адъютант Левашов, вырвал салфетку у лакея и стал грубо стягивать ему руки за спиной, при этом не упуская случая поиздеваться. Простреленную ранее руку он вывернул так, что от боли вырвался крик, на что последовал насмешливый комментарий: мол, на площади эта рука действовала куда бодрее. Из соседней комнаты несколько раз выглядывал сам Николай I, молча разглядывая арестованного, словно редкую диковину. Мимо проходили генералы, знавшие его прежде, и смотрели с откровенным недоумением, а герцога Вюртембергского император увел под руку, ласково называя дядюшкой, будто ничего особенного в происходящем не было.
Человек, не запятнавший себя ни единым бесчестным поступком за всю жизнь, стоял со связанными руками и стремительно проваливался в состояние, где стыд и бессилие лишают памяти и воли. Он падал, приходил в себя, снова терял сознание, пил воду из рук придворных лакеев и в те минуты желал лишь одного — чтобы это поскорее закончилось смертью. Когда он смог говорить, Левашов начал снимать показания, и в этом полубреду арестованный соглашался почти на все, пока не услышал утверждение, будто 14 декабря он находился на Сенатской площади с пистолетом в руках. Здесь сознание вернулось, и он начал возражать, но в ответ услышал угрозы пыток и прямые намеки на мучения, которые его ждут, если он не сломается.
Ситуацию усугубил найденный при обыске пистолет, лежавший под подушкой, неисправный, заржавленный, без кремня и заряда. Он подробно объяснял это, умолял проверить, отвинтить винт, заглянуть в дуло, но следователя истина не интересовала. «Вздор, вы действовали», — повторял генерал, снова и снова возвращаясь к угрозам. В конце концов, доведенный до полного отчаяния, человек произнес роковые слова, согласившись на ложное признание, понимая, что его губят, но не видя иного выхода. Левашов с торжеством записывал показания, не смущаясь их очевидной нелепости: пистолет якобы находился в кармане узких панталон под мундиром и сюртуком, где он физически не мог поместиться.
После подписания бумаг его увезли в Петропавловская крепость, представили коменданту Сукину, который, увидев его состояние, искренне сочувствовал и пытался поддержать. Но дальше последовал Алексеевский равелин, грубая тюремная одежда, приступы безумия, судороги, обмороки, кровь из носа и рта. Он пытался исправить ложь новым объяснением, писал в горячке, путал факты, лишь усугубляя собственное положение, а затем умолял генерала исправить вынужденные показания, напоминая ему о суде Божьем.
На следствии он отрекся от признания, но в ответ услышал смех, издевательства и новые угрозы пытками уже в присутствии комиссии. Его связывали с мятежниками, подозревали в грабежах, тащили к нему пьяных свидетелей с путанными показаниями. Каждое слово комиссии било по сердцу, лишало сил, и его уносили обратно в каземат полуживым. Болезни усиливались, рассудок мутился, ответы становились противоречивыми, а тело отказывалось повиноваться.
Затем был госпиталь, клевета со стороны начальства, обвинения в «беспокойном характере», ночная отправка в Сибирь без теплой одежды, пятилетняя ссылка в Березове под караулом, нищета, дети, пенсия, которой едва хватало на выживание, и клеймо «декабриста», хотя даже Верховный суд не причислил его к преступникам. Он писал прошения, видел, как настоящих виновников прощают и освобождают, а сам оставался забытым и сломанным. Его переводили с места на место, пока он не умер в Омске в 1849 году, так и не дождавшись ни оправдания, ни признания, ни простого человеческого ответа на вопрос: за что именно его жизнь была превращена в медленную казнь.
Если понравилась статья, поддержите канал лайком и подпиской, а также делитесь своим мнением в комментариях.