Звонок раздался в разгар совещания. Наташа увидела незнакомый номер, хотела сбросить, но почему-то ответила.
— Наталья Игоревна? — голос в трубке дрожал. — Это мама Сони, из садика. Мы с вами в родительском чате…
— Слушаю, — сухо бросила Наташа. — У меня мало времени.
— Простите, бога ради… Тут такая ситуация… Соня сегодня принесла из сада кольцо. Говорит, Степа подарил. Я сначала думала, бижутерия, игрушка… А муж посмотрел — там проба. И камни…
У Наташи перехватило дыхание. В ушах зашумело, словно она оказалась под водой.
— Какое… кольцо?
— Белое. С дорожкой диамантов. Вы не теряли?
Наташа не помнила, как доехала до кафе, где назначила встречу маме Сони. Женщина, испуганная, в простеньком пальто, протянула ей салфетку. На ней лежало оно. Её кольцо.
Наташа смотрела на украшение, и её мутило. Физически. К горлу подкатывал ком.
— Спасибо, — выдавила она. — Вы меня… очень выручили.
Домой она не ехала — летела. Влетела в квартиру, где очередная няня безуспешно пыталась накормить Степу.
— Степан! — голос Наташи дрогнул.
Сын вышел в коридор, насупленный, с вымазанным кашей ртом.
— Ты брал мамино кольцо? — спросила она, присев перед ним на корточки.
Степа шмыгнул носом.
— Ну да. Белое.
— Зачем?! — у Наташи тряслись руки.
— Соне подарить, — простодушно ответил ребенок. — Мы же женимся. А оно некрасивое, мам. Железка какая-то. Я думал, тебе не надо. Папа тебе новое купит, желтое, золотое. Как у принцессы. Ты же любишь красивое.
Наташа села прямо на пол. Паркет был холодным, но ей было всё равно.
«Железка». «Не золотое».
Логика. Её хваленая, безупречная логика рухнула, погребя её под обломками собственного снобизма.
Она обвинила человека. Унизила. Вышвырнула на улицу. Просто потому, что решила, будто знает всё на свете.
«Божий одуванчик». Она называла её «божьим одуванчиком», а сама оказалась… кем? Истеричкой? Самовлюбленной дурой?
Ей стало так стыдно, что лицо горело, будто с него сняли кожу.
— Мам, ты чего? — испугался Степа. — Ты плачешь?
Наташа вытерла глаза.
— Нет, сынок. Я просто… очень сильно ошиблась.
Вечером она стояла перед обшарпанной пятиэтажкой на окраине города. Адрес Ирины Васильевны был в её личном деле, которое Наташа, к своему стыду, открывала только при приеме на работу.
Подъезд пах сыростью и кошками. Наташа, в своем дорогом кашемировом пальто, чувствовала себя здесь инородным телом. Но она должна была это сделать.
Звонок в дверь был резким, противным.
За дверью послышались шаги. Щелкнул замок.
Ирина Васильевна стояла в домашнем халате, уставшая, с темными кругами под глазами. Увидев Наташу, она не удивилась. Просто лицо её стало каменным.
— За вещами пришли? Я вроде всё забрала. Или ещё что-то пропало?
В её голосе было столько холодной горечи, что Наташе захотелось провалиться сквозь бетонный пол.
— Ирина Васильевна… — Наташа сглотнула. Голос не слушался. — Можно войти?
Няня колебалась секунду. Потом молча отступила в сторону.
Квартира была крошечной, бедной, но идеально чистой. Как и в доме Наташи когда-то.
— Простите меня, — сказала Наташа. Она не искала оправданий. — Кольцо взял Степа. Подарил девочке в саду. Думал, что это простая железка.
Ирина Васильевна прислонилась к косяку. Она закрыла глаза и выдохнула. Плечи её, всегда прямые, вдруг опустились.
— Слава богу, — прошептала она. — Я думала… я уж думала, что с ума сошла. Что, может, смахнула случайно, пылесосом засосала…
— Вы ни в чем не виноваты. Виновата только я. Я поступила как… — Наташа не могла подобрать слова из своего обычного лексикона. «Свиристелка»? «Недоразумение»? Нет, тут нужно было другое. — Я поступила подло.
— И что теперь? — спросила Ирина Васильевна, глядя на неё уже без злости, но с грустью.
— Я не прошу вас вернуться ради меня. Я этого не заслуживаю. Но Степа… Он скучает. Он плачет каждый день. У нас… катастрофа без вас.
Наташа достала из сумки конверт.
— Здесь компенсация. За моральный ущерб. И за вынужденный прогул. Это не зарплата, это просто… извинение.
Ирина Васильевна посмотрела на конверт, потом на Наташу.
— Уберите, — тихо сказала она. — Не надо. Деньгами честь не заклеишь.
Наташа замерла. Она привыкла, что всё решается бюджетом.
— Но как же…
— Я вернусь, — перебила её няня. — Не ради вас. И не ради денег. Ради Степы. Мальчик не должен страдать из-за того, что у взрослых… — она замялась, подбирая слово, — у взрослых горе от ума.
На следующий день, когда Ирина Васильевна вошла в дом, Степа с визгом бросился ей на шею. Он повис на ней, как маленькая обезьянка, уткнувшись носом в её плечо.
— Баба Ира! Ты приехала!
— Приехала, мой хороший, приехала, — няня гладила его по голове, и глаза её были влажными.
Наташа стояла в дверях гостиной. Она видела эту сцену, и в груди у неё было странное чувство. Не торжество, не облегчение. Скорее, тихая, спокойная пустота.
Она понимала, что прежних отношений уже не будет. Не будет того легкого доверия, когда она могла просто оставить дом на «одуванчика» и забыть обо всём. Теперь между ними всегда будет стоять тот разговор в коридоре.
Но сейчас, глядя на сияющего сына, Наташа знала одно: она усвоила урок. Доверие — это не строчка в договоре и не функция персонала. Это то, что нельзя купить, но так легко разбить вдребезги одной фразой.
— Чай будете, Наташа? — спросила Ирина Васильевна, выпуская Степу из объятий. Тон был обычным, рабочим.
— Да, — ответила Наташа. — Буду. Спасибо.
Она прошла на кухню, села за стол и впервые за неделю почувствовала, что может просто дышать.
