В Уитби земля иногда возвращает то, что ей не принадлежит. Изумрудный шёлк — подарок или защита? За столом Палача сегодня тесно: мёртвая невеста, взбешённый сын и тайна, которая уже вошла в порт города...
Серый, скупой свет только начал пробиваться сквозь мутные от сырости окна. Мистер Дженкерсон сидел за столом, не сняв ночного халата, тяжелые складки которого делали его похожим на изваяние. Перед ним лежал ворох депеш из Лондона с массивными сургучными печатями — те самые требования рода Чолмли, которые нельзя было ни сжечь, ни игнорировать.
Раздался осторожный, почти робкий стук. Миссис Корнхилл вошла, судорожно кутаясь в шаль.
— Вы звали, мистер Дженкерсон? В такой час...
Палач не ответил. Он медленно, с застывшим равнодушием, пододвинул к краю стола тяжёлый кожаный кошель. Монеты внутри звякнули глухо и весомо, отозвавшись в мёртвой тишине кабинета как похоронный звон.
— Возьми это, Марта. Поезжай в город к самому открытию лавок. Купи для Элеоноры самое лучшее платье. Изумрудный шёлк, тончайшие кружева — всё, что подобает... леди.
Экономка замерла, её пальцы впились в ткань фартука.
— Леди? Но Элеонора... она ведь просто...
— С сегодняшнего дня она — леди этого дома, — отрезал Палач, и его взгляд стал острым и холодным, как лезвие топора. — Сделай так, чтобы она не поняла, зачем её наряжают. Скажи, что это подарок за преданность. Она не должна знать о том, кто сегодня будет сидеть за нашим столом.
Марта побледнела. Она видела, как дрожит пламя свечи от её собственного дыхания и как тяжело лежат на столе лондонские депеши. В этом доме золото никогда не появлялось просто так — оно всегда предвещало либо большую кровь, либо большую ложь.
— Но мистер Дженкерсон... — прошептала она, подходя ближе к столу и не сводя глаз с кошеля. — Зачем такая суета? На кухне с рассвета шум, прислуга наёмная… она с ног сбилась. Кто приедет к нам сегодня? И зачем... для чего наряжать Элеонору?
Палач медленно поднял глаза. В них не было безумия, только бесконечная, ледяная усталость.
— Энн Чолмли, — произнёс он, словно пробуя имя на вкус.
— Вы ведь шутите, да? Она умерла тринадцать лет назад! — голос Марты сорвался на хрип. — Я сама видела это маленькое детское надгробие возле аббатства Уитби. Оно почти всё заросло мхом, но имя ещё можно прочесть...
Дженкерсон-старший криво усмехнулся, и эта улыбка была страшнее любого проклятия.
— В Уитби, Марта, земля иногда возвращает то, что ей не принадлежит. Хью, её брат, везёт её сюда. Живую или мёртвую — неважно. Но Филипп свяжет себя этим браком. Иначе... — он замолчал, глядя на свои подрагивающие пальцы. — Иначе пепел сожжёт всех нас. Иди. И не забудь про изумрудный шёлк.
Миссис Корнхилл почти бежала по коридору, прижимая кошель к груди. Монеты казались ей раскалёнными – металл будто обжигал сквозь ткань платья, напоминая о цене, которую Палач готов заплатить за относительное спокойствие и тишину в этом доме. В голове всё еще стучало: «живую или мёртвую... земля возвращает...».
Она толкнула дверь в комнату Элеоноры без стука.
Девушка сидела на краю кровати, бледная, с застывшим взглядом. Она даже не вздрогнула.
— Поторапливайся, — Марта постаралась, чтобы её голос звучал сухо и буднично, хотя сердце всё еще колотилось о рёбра. — Живо умывайся. Мы едем в город.
Элеонора медленно подняла голову. В её глазах, полных усталости, застыл вопрос.
— В город? Зачем? Палачу мало вчерашнего? — она коснулась пальцами медальона.
— Не мели чепухи, — отрезала экономка, швырнув на кровать шерстяную шаль. — Хозяин велел обновить тебе платье. К обеду приедут гости из Аббатства, и ты должна выглядеть... подобающе.
Элеонора горько усмехнулась. Она помнила, как вчера Филипп вжимал её в книжные полки, и как в воздухе пахло похотью. Это что, извинения Дженкерсона за сына?
— Гости? — она встала, и Марта заметила, как дрожат её колени. — Какие уважающие себя люди, приедут сюда смотреть на то, как мы гниём в этом склепе? Я не поеду, Марта. Пусть Палач сам развлекает своих друзей или кого он там ждёт.
— Ты поедешь, — Марта шагнула к ней и мёртвой хваткой вцепилась в плечо. — И наденешь то, что я куплю. Это не просьба, Элеонора. Это приказ Хозяина. И поверь мне, лучше тебе быть в новом платье, когда карета из Аббатства въедет во двор.
Элеонора замерла, вглядываясь в лицо экономки. Она видела, что Марта напугана. По-настоящему. Не так, как боятся гнева господина, а так, как боятся привидений.
— Что случилось, Марта? Отчего ты так со мной разговариваешь и почему у тебя руки дрожат?
Экономка отвернулась, нервно поправляя чепец.
— Иди к умывальнику. Итан уже запрягает. Нам нужно вернуться до того, как туман рассеется.
Двор встретил их сырым, пронизывающим ветром. Туман здесь был гуще, чем в доме — он лип к лицу, как холодная паутина. Конюх уже ждал их у двуколки. Он стоял, положив руку на холку жеребца, и его взгляд, обычно прямой и ясный, теперь был затуманен тяжелым раздумьем. Завидев женщин, он выпрямился, словно натянутая струна.
— Садись, — коротко бросила Марта, подталкивая Элеонору к повозке.
Итан подал руку, чтобы помочь ей подняться. Его ладонь была горячей и шершавой, и когда их пальцы соприкоснулись, девушка почувствовала, как по руке пробежал лёгкий электрический разряд. Парень вздрогнул, но пальцев не отнял. Он лишь быстро взглянул ей в лицо, и в этом взгляде было немое обожание.
— В город? — негромко спросил он Марту, не сводя глаз с Элеоноры. — На набережную?
— К модистке Тиссо, — экономка запахнула плащ. — И не мешкай, сын. Хозяин велел обернуться к полудню.
Итан кивнул, щёлкнул вожжами, и двуколка со скрипом тронулась с места, ныряя в белое молоко тумана.
Элеонора сидела неподвижно, глядя на удаляющиеся контуры дома. В этой дымке он казался огромным черным надгробием
— Почему все молчат? — наконец не выдержала Элеонора. — Вы везёте меня за платьем так, будто везёте на казнь. Итан, ты-то из-за чего такой хмурый?
Конюх не обернулся, но его широкие плечи под поношенным кафтаном еще сильнее напряглись.
— В нашем доме, Элеонора, — прохрипел он, — порой лучше бояться нового наряда, чем верёвки. Особенно если его выбирает Палач.
Марта резко толкнула его локтем, призывая к тишине, но было уже поздно. Слово «Палач» повисло в воздухе, смешиваясь с запахом дёгтя и приближающегося моря. Город впереди уже просыпался — крики чаек над набережной звучали как предсмертные вопли.
Туман в Уитби пах не только солью, но и гнилью. По мере того как двуколка спускалась к набережной, звуки города становились отчётливее: скрежет цепей в порту и глухой ропот толпы.
Элеонора видела, как Итан крепче сжал вожжи, когда они проезжали мимо портовых кабаков. Облезлые стены, покосившиеся вывески... матросы провожали их взглядами, в которых не было ни капли доброты. Для них повозка Палача была предвестником беды.
— Приехали, — Итан резко осадил жеребца у невзрачной двери с потускневшей табличкой «Модистка Тиссо».
Он первым спрыгнул на землю и подал руку Марте, а затем Элеоноре. Его пальцы на мгновение задержались на её запястье.
— Я буду ждать здесь, — негромко сказал он, и в его голосе Элеоноре послышалась скрытая тревога. — Если что-то пойдёт не так... просто позови.
Марта лишь фыркнула, поправляя плащ, под которым прятался кошель.
— Не пори чушь, Итан. Это приличная лавка. Заходи, Элеонора. И помни: ни одного лишнего слова. Просто стой спокойно и дыши.
Внутри лавки царил полумрак, густо замешанный на запахе пыли, старых тканей и сушёной лаванды. Модистка Тиссо — сухопарая женщина с игольницей на руке, похожей на серебряного ежа, окинула вошедших взглядом, полным ледяного высокомерия.
— Миссис Корнхилл? — мадам прищурилась, поправляя очки на остром носу. — Я не ждала вас. И уж тем более не ожидала, что вы приведёте… это.
— Этой девушке нужно платье, — Марта тяжело опустила кошель на прилавок. Звон золота заставил модистку вздрогнуть. — Самое лучшее. Изумрудный шёлк, — тот самый, венецианский, который ты шила для дочки мэра, да упокой Господь её душу. И чтобы к полудню моя девочка выглядела как королева. Тиссо медленно вскинула голову, и её глаза, мутные от возраста, за стёклами очков расширились.
— Как королева? — она скривила губы в подобии улыбки. — Или как та, за чью голову назначена слишком высокая цена? Подойди ближе, милочка. Посмотрим, выдержит ли твоя бледная кожа такой тяжёлый цвет.
Элеонора отступила к дверям. — Я не буду покупать это и тем более надевать! Марта, хозяин что, считает, что я должна подавать жаркое его гостям в шелках? Слышишь? Я не пойду на этот маскарад!
Она рванулась к выходу, но Марта, чьи руки за годы службы в доме Палача стали крепче стальных захватов, перехватила её за предплечья.
— Послушай меня! — прошипела экономка прямо в лицо девушке. — Мистер Дженкерсон платит эти деньги не за твою улыбку. Он платит за твой шанс на жизнь. И если он велит тебе надеть этот атлас — ты наденешь его. Ты будешь стоять смирно и позволишь этой женщине втыкать в тебя иглы, пока этот шёлк не станет твоей второй кожей.
Элеонора горько усмехнулась, чувствуя, как силы покидают её. Сопротивление было бессмысленным, если приказ исходил от самого Палача.
— Значит, если господин приказал — я сделаю. Но помни: позолота не скроет того, что произошло вчера. Этот ткань будет пахнуть кровью и страхом, как бы сильно ты его ни душила лавандой.
Мадам Тиссо бесцеремонно дёрнула Элеонору на возвышение перед запылённым зеркалом. Она медленно обошла её по кругу, придирчиво рассматривая профиль, словно какую-нибудь тушу. Сухие холодные руки коснулись подбородка девушки, заставляя ту поднять голову.
— Хрупкая… бледная, — прошамкала Тиссо, вонзая иголку в подушечку на запястье. — Слишком много теней под глазами для юной девы. Но кость правильная. Тонкая. И взгляд… — старуха хмыкнула, вглядываясь в расширенные зрачки Элеоноры. — В нем слишком много огня для той, кто носит обноски. Модистка сорвала с неё старую шаль и приложила к плечам холодный атлас, цвета морской пучины перед штормом — глубокий, почти чёрный в складках и ослепительно-изумрудный на изломах. Ткань обожгла кожу ледяным поцелуем.
— Этот цвет не для жизни, Марта, — заметила она, задержав свой взор на медальоне. — Он для власти. В нём она не будет просить пощады. Стой смирно, девочка. Игла ошибок не прощает.
На обратной дороге к дому в двуколке стояла удушающая тишина, настолько тягучая, что, казалось, можно в ней утонуть. Каждый думал о своём, но все их мысли объединяло одно — предчувствие, которое бывает перед бурей. На повороте к поместью их едва не опрокинула в кювет тяжёлая закрытая карета, вылетевшая из тумана на бешеной скорости. Жеребец Итана испуганно всхрапнул, и двуколку резко дёрнуло в сторону, едва не выбросив Марту на дорогу.
— Куда прёшь, дьявольское отродье! Чтоб у тебя колеса в ад провалились! — в сердцах выкрикнул Итан, натягивая вожжи так, что костяшки пальцев побелели.
Махина даже не притормозила. Огромные колеса, оббитые железом, пронеслись в футе от них, подняв из колеи веер жирной, липкой грязи. Элеонора едва успела прикрыть собой свёрток с атласом, чувствуя, как холодные капли окропили её лицо и плащ. Гнев, копившийся в ней всё утро, теперь застыл горьким комом в горле.
— Итан, потише! — Марта судорожно вытирала щеку краем шали, голос её дрожал. — Не ровен час услышат...
— Да пусть слышат! — Итан зло сплюнул кровь из прикушенной губы. — Летают тут, будто на плаху опаздывают. Видала, Элеонора? Золото на дверцах, а совести на грош.
Элеонора промолчала. Она вытерла грязь с подбородка и посмотрела вслед тающей в мути чёрной тени.
Настоящий удар ждал их во дворе: та самая карета уже стояла у парадного входа в особняк, перегородив путь. Лошади тяжело дышали, выпуская пар из ноздрей, а лакеи в незнакомых ливреях уже небрежно спрыгивали на землю.
Итан резко осадил жеребца, едва не влетев в лакированный зад экипажа.
— Приехали... — прохрипел он, не сводя глаз с герба на дверце. — Важные птицы, мать их.
Марта, побледнев до синевы, первой выскочила из двуколки.
— Быстро! — она вцепилась в руку Элеоноры, почти вырывая её с сиденья. — Не стой столбом! Если они войдут в зал раньше, чем ты успеешь отмыться, хозяин нас живьём закопает.
— Да пусть заходит как есть, — буркнул Итан, глядя вслед убегающим женщинам. — Пусть видят, какой грязью нас полили их кареты.
Но Марта уже тащила Элеонору к боковой двери для слуг, прижимая заветный свёрток к груди.
— Шевели ногами, Элеонора! — шептала она на бегу. — У нас нет времени на обиды. У нас есть десять минут, чтобы превратить тебя в человека.
В столовой пахло воском и старым деревом. Филипп сидел напротив Хью, и его кулаки под скатертью были сжаты до белизны. Его бесил этот «напудренный индюк» с его надменными манерами и то, как эта полоумная дурочка периодически роняла своего зайца на пол, издавая горлом нечленораздельное гуканье.
«Какого чёрта эти лорды забыли тут? У нас вроде не психологическая лечебница для душевнобольных?! И вообще, за кем ушёл отец? Какую еще падаль он притащит к этому столу? Будто этого зверинца недостаточно?!» — яростно думал Филипп, глядя на пустующее кресло Палача. Его внутренняя тьма закипала, отзываясь резкой болью в груди.
Хью Чолмли лениво рассматривал фамильное серебро, выказывая всем своим видом пренебрежение к дому «судейского исполнителя». Он, как и его сестра, смотрелся очень неуместно в мрачном поместье палача, словно два ярких пятна на тусклом фоне.
Створки дверей медленно отворилась. Мистер Дженкерсон вошёл, ведя под руку женщину, которая не шла — плыла, скованная изумрудным шёлком, при каждом шаге издавая сухой, хищный шелест. Корсет стягивал её так, что кожа на плечах казалась прозрачной, а грудь, приподнятая китовым усом, пульсировала в такт её дыханию. Медальон на её шее поймал свет свечей и казалось, будто дракон злобно прищурился. У Филиппа буквально отвисла челюсть. Тишину зала нарушил глухой стук — вилка выпала из его онемевших пальцев, ударившись о край тарелки. Он не узнавал в этой гордой, сияющей леди ту девчонку, которую вчера швырял на софу. В нем вспыхнуло дикое бешенство, смешанное с восторгом. Хью Чолмли замер с кубком в руке. Его светская маска треснула. Он издал короткий, бесстыдный свист, впиваясь глазами в изумруд платья.
— Боже мой, Дженкерсон... — выдохнул он, едва обретая дар речи. — Где вы прятали такой бриллиант? Уитби скрывает сокровища получше лондонского Тауэра.
— Камни требуют правильной огранки, мистер Чолмли, — Палач лишь слегка улыбнулся, и эта улыбка была холодной, как сталь. — Позвольте представить вам, — его голос прозвучал негромко, но он смотрел прямо в расширенные зрачки Филиппа, буквально вбивая в него каждое слово. — Моя подопечная. Элеонора.
Он обернулся к девушке, не выпуская её руки. — Элеонора, позволь представить тебе наших гостей. Сэр Хью Чолмли, четвёртый баронет Уитби и нынешний хозяин земель Аббатства. А это…
Палач внезапно замолчал. Он перевёл взгляд на розовое облако кружев напротив. Энн не смотрела на вошедших — она снова подняла с пола облезлого зайца и начала судорожно крутить ему ухо. Тонкая нитка слюны медленно сползала с её подбородка, оседая на белоснежном воротнике.
— Это… — Дженкерсон замешкался, и эта заминка была красноречивее любого крика. Он перевёл тяжёлый взгляд на Хью. — Пожалуй, сэр Хью сам просветит нас в этом вопросе. Кем нам следует считать эту юную леди?
Хью лишь усмехнулся, не сводя глаз с декольте Элеоноры.
— Моя сестра, Энн. Она немного... утомилась с дороги. Не обращайте внимания, это нормально. Прошу, присаживайтесь. Обед обещает быть незабываемым.
Услышав своё имя, девушка в розовых рюшах и бесформенных лентах вдруг перестала гладить зайца. Она уставилась на Элеонору, и её кукольная улыбка стала еще шире.
— Красиво... — пролепетала она, пуская второй пузырь слюны. — Блестит...
За столом стало по-настоящему душно. Хью, окончательно опьянённый видом Элеоноры, зашёл на опасную территорию:
— В Лондоне за такую воспитанницу лорды готовы вызывать на дуэль прямо в парке. Филипп, дружище, ты подозрительно молчалив. Неужели война выжгла в тебе вкус к прекрасным женщинам?
— Война научила меня отличать подделку от оригинала, Хью, — голос Филиппа прозвучал как скрежет железа по камню. — И я не люблю, когда гости слишком долго задерживают взор на моем имуществе.
Палач прервал вспышку сухим кашлем. Тем временем Энн схватила зайца за уши и начала усердно вытирать им остатки жирного соуса со скатерти, по-идиотски улыбаясь Элеоноре.
— Видите, какая она кроткая? — Хью перехватил её руку. — Идеальная жена для человека, который ценит покой в доме.
— Покой? — вдруг заговорила Элеонора, и её голос заставил Хью вздрогнуть. — В доме Палача не бывает покоя, мистер Чолмли. Здесь только ожидание.
Энн вдруг замерла. Её пустой взгляд сфокусировался на изумруде Элеоноры с пугающей чёткостью. Она резко подалась вперёд, опрокидывая бокал с вином, густым и темным, как кровь, и вцепилась жирными пальцами в ледяное запястье Элеоноры.
— Птичка... — прошипела она, и в её лепете прорезался чужой, надтреснутый голос. — Птичка в клетке, а клетка-то горит! Филипп, смотри! Дым! Дым из ушек!
Она залилась захлёбывающимся смехом, указывая обслюнявленным пальцем в пустоту над головой Филиппа. Тот, смертельно побледнев, опрокинул стул и выскочил из залы, прижимая ладонь к лицу, словно пытаясь удержать внутри рвущийся наружу крик.
За столом воцарилась тишина, в которой был слышен лишь мерный, успокаивающий стук ножа Палача по пустой тарелке.
Никто из них не знал, что два часа назад в порту Уитби сошёл на берег человек в тёмном капюшоне. Он шёл через весь город пешком. Его походка была неуверенной, шаткой — не от хмеля, а от невыносимого бремени на плечах. Он прижимал к груди какой-то свёрток, словно самое ценное сокровище в мире. Он упорно шёл к дому на холме.
Гвозди в крышку гроба этого обеда уже были забиты, но молоток всё еще был в пути.
Ада Феррон
#мистика, #триллер, #готический_роман, #хоррор, #исторический_детектив, #фэнтези, #атмосфера_мрака, #тайны_прошлого, #семейные_секреты, #английская_готика, #страшные_рассказы, #дом_с_привидениями, #сильная_героиня, #опасные_связи, #мрачные_тайны, #психологический_триллер