Михаил не любил блошиные рынки. Толпа, пыль, запах старых вещей — всё это раздражало его художническую натуру, привыкшую к тишине мастерской и запаху свежей краски. Но в то октябрьское утро что-то заставило его свернуть с привычного маршрута и оказаться среди рядов с антикварным хламом на Удельной.
Может быть, это был особенный свет — золотистый, осенний, тот самый, который художники называют «волшебным часом». А может, просто усталость от трёхмесячного творческого кризиса, когда холсты оставались белыми, а кисти — сухими.
Он бродил между прилавками, рассеянно разглядывая советские сервизы, выцветшие открытки и пожелтевшие книги. Старушки в вязаных платках зазывали его голосами, полными надежды на продажу. Михаил вежливо отказывался, уже жалея, что поддался импульсу.
И тогда он увидел её.
Портрет стоял у самого края потрёпанного стола, прислонённый к стопке старых журналов «Огонёк». Небольшой, примерно сорок на пятьдесят сантиметров, в простой деревянной раме, потемневшей от времени.
Девушка на полотне смотрела прямо на зрителя. Не мимо, не сквозь — именно на него, на Михаила. Карие глаза, в которых читалась какая-то невысказанная печаль и одновременно нежность. Тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Лёгкая полуулыбка, словно она знала что-то важное и ждала, когда он сам это поймёт.
Техника письма была безупречной — мягкие переходы светотени, точная анатомия, живой взгляд. Михаил сразу определил профессионализм автора. Это была работа мастера, причём незаурядного.
— Нравится, молодой человек? — спросила торговка, полная женщина лет шестидесяти в выцветшем пуховом платке. — Красивая девочка, правда? Отдам за три тысячи.
— Откуда картина? — Михаил не мог оторвать взгляда от портрета.
— Да соседка отдала, квартиру покойницы расчищали. Детям эта рухлядь не нужна, в помойку хотели выбросить. Я говорю: давайте мне, может, кто купит.
Михаил достал бумажник, даже не торгуясь. Он понимал, что это иррационально, что у него дома уже нет места для чужих картин, что сейчас каждая копейка на счету. Но выбора не было.
Портрет будто притягивал его.
Дома Михаил сразу повесил находку напротив рабочего стола в мастерской. Свет из высокого окна падал на холст, и девушка словно оживала. Он разглядывал её часами, пытаясь понять, что так цепляет в этом изображении.
Было в ней что-то знакомое. Не черты лица — те были уникальны. Но что-то в выражении глаз, в изгибе губ, в самой атмосфере портрета вызывало странное чувство узнавания.
---
В тот вечер Михаил впервые за три месяца взял в руки кисть. Начал писать — порывисто, быстро, не особо задумываясь. К полуночи на холсте появился набросок: та же девушка, но уже не портрет, а бытовая сцена. Она стояла у окна с чашкой кофе, смотрела на дождь за стеклом.
Михаил отложил кисть и покачал головой. Что с ним происходит? Он пишет незнакомку с чужого портрета, словно одержимый.
Ночью ему приснилась она.
Сон был удивительно ярким, почти осязаемым. Они гуляли по осеннему парку, и она рассказывала что-то смешное — Михаил не помнил что именно, но помнил своё ощущение счастья. Её смех, тёплый и искренний. Её руку в его руке.
Проснулся он с тяжёлым чувством потери.
---
Следующие две недели прошли как в тумане. Михаил писал портрет за портретом — она в разных ситуациях, в разной одежде, с разным выражением лица. Словно пытался поймать что-то неуловимое, понять тайну этого образа.
И каждую ночь она снилась.
Он понимал, что сходит с ума. Нельзя влюбиться в изображение. Нельзя тосковать по человеку, который, возможно, давно умер — портрет явно был написан лет тридцать назад, судя по технике и состоянию холста.
Друзья начали беспокоиться. Лена, его давняя приятельница и тоже художница, заглянула в мастерскую и остолбенела, увидев десятки набросков одного и того же лица.
— Миша, что происходит? Кто это?
— Не знаю, — честно ответил он. — Купил портрет на рынке. И не могу перестать её рисовать.
— Тебе нужен отдых. Давай сходим куда-нибудь, развеешься.
Михаил согласился, больше чтобы успокоить Лену. Они договорились встретиться в небольшом кафе на Петроградской — тихом месте с хорошим кофе и видом на Неву.
Он пришёл первым, заказал эспресso и сел у окна. Рассеянно наблюдал за прохожими, думал о новом холсте — хотел написать её зимой, в снегопад...
И тут дверь кафе открылась.
Время остановилось.
Она вошла, стряхивая капли дождя с зонта — та самая девушка с портрета. Живая, реальная, здесь и сейчас. Те же карие глаза, те же тёмные волосы, собранные в небрежный пучок. Даже родинка над левой бровью — точно как на картине.
Михаил замер, не веря своим глазам. Его сердце бешено колотилось.
Она прошла к стойке, заказала латте. Голос — низкий, чуть хрипловатый. Именно такой, каким Михаил представлял его в своих снах.
Он не знал, что делать. Подойти? Сказать что? «Здравствуйте, я видел вас на старом портрете и влюбился в изображение»? Она подумает, что он сумасшедший.
Но девушка сама решила всё за него. Обернулась, чтобы найти свободный столик, и их взгляды встретились. Она вздрогнула, словно узнала его. На секунду в её глазах мелькнуло то же недоумение, что чувствовал Михаил.
Он не выдержал. Встал, подошёл к ней.
— Простите, я знаю, это прозвучит странно, но... мы не встречались раньше?
Она покачала головой, но продолжала внимательно его разглядывать.
— Нет, не думаю. Но у меня тоже странное ощущение, что я вас знаю.
— Меня зовут Михаил. Я художник.
— Алиса. — Она протянула руку. Её пальцы были тонкими, холодными от дождя. — Работаю в библиотеке.
Они сели за один столик. Разговор завязался сам собой — лёгкий, естественный, словно они знали друг друга годами. Михаил ловил себя на том, что не может оторвать взгляда от её лица. Каждая черта, каждое движение бровей — всё совпадало с портретом.
Наконец он не выдержал:
— Алиса, я должен вам кое-что показать. Это покажется безумием, но... У меня дома есть ваш портрет.
Она рассмеялась:
— Мой портрет? Михаил, мы только что познакомились. Когда вы успели меня нарисовать?
— Я его не рисовал. Я купил его две недели назад на блошином рынке. Старый портрет, написанный профессиональным художником. И на нём изображены вы. Точно вы.
Улыбка медленно сошла с её лица.
— Это невозможно.
— Я могу показать. Я живу в десяти минутах отсюда.
Алиса колебалась. Здравый смысл подсказывал не ходить домой к незнакомому мужчине. Но что-то в его глазах, в голосе говорило о том, что он не лжёт и не сумасшедший.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Покажите.
---
Поднимаясь по лестнице старого доходного дома на четвёртый этаж, Михаил чувствовал, как нарастает тревога. А вдруг он ошибся? Вдруг сходство только кажущееся? Вдруг Алиса решит, что он маньяк, и убежит?
Он открыл дверь мастерской и посторонился, пропуская её вперёд.
Алиса вошла — и застыла на пороге.
Портрет висел на самом видном месте, освещённый вечерним светом из окна. А по стенам, на мольбертах, на полу — десятки набросков и этюдов с её лицом.
Она медленно подошла к портрету. Протянула руку, почти коснулась холста.
— Боже мой, — прошептала она. — Это действительно я.
— Вы знаете, кто его написал?
Алиса обернулась. Лицо её было мертвенно-бледным.
— Знаю. — Её голос дрожал. — Это писал мой отец. Я узнаю его манеру, его технику. Но этого не может быть, Михаил. Понимаете? Этого не может быть!
— Почему?
Она сделала глубокий вдох, пытаясь совладать с эмоциями.
— Потому что мой отец умер десять лет назад. Когда мне было девятнадцать. И да, он был художником. Но этот портрет...
Алиса сняла картину со стены, перевернула. На обратной стороне холста, выцветшими чернилами, стояла дата и подпись: «Алиса. 1995 год. П. Соколов».
— Я родилась в 1996-м, — прошептала Алиса. — Мой отец написал мой портрет за год до моего рождения.
Она подняла на Михаила глаза, полные страха и недоумения.
— Как это возможно? Как он мог нарисовать меня такой, какой я стала двадцать лет спустя, если меня ещё даже не существовало?
Уже завтра опубликую продолжение рассказа, обязательно подписывайтесь, чтобы не пропустить.