Запах ванили и горелого сахара стоял в квартире уже третьи сутки. Это был запах моего отчаяния и, одновременно, моей надежды. Я вытащила из духовки последний противень с коржами для "Наполеона" — пятого за сегодня. Руки дрожали, и дело было не в тяжести противня.
Тишина. В квартире стояла вязкая, липкая тишина, которую нарушал только гул холодильника и моё сбивчивое дыхание.
Четырнадцать лет брака. Двое детей. Ипотека, выплаченная моими деньгами с заказов, пока муж "искал себя". И вот теперь эта тишина. Андрей ушёл неделю назад. Просто собрал сумку, пока я отвозила старшего сына, Даню, на карате, и исчез. На столе осталась записка: "Мне нужно личное пространство. Мама права, ты меня душишь".
Я поставила противень на плиту и вытерла лоб тыльной стороной ладони. Личное пространство. В квартире, за которую я платила последние пять лет одна, потому что его "бизнес-проекты" требовали вложений, а не отдачи.
Взгляд упал на часы. 14:10. Скоро нужно забирать младшую, Машу, из садика.
И тут я услышала звук.
Это был не стук. Не звонок. Это был визгливый, скрежещущий звук металла о металл, доносящийся со стороны входной двери. Кто-то ковырялся в замочной скважине.
Я замерла. Сердце ухнуло куда-то в район желудка. У Андрея были ключи. Он не стал бы... Или стал бы? Сменил замки, пока меня нет? Но я дома. Я закрылась на нижний засов, который снаружи открыть невозможно.
Я на цыпочках подошла к двери и посмотрела в глазок.
Искажённая оптикой, но до боли знакомая фигура в норковой шубе (в октябре, в плюсовую температуру — только она могла так вырядиться) нависала над замком. Рядом с ней стоял мужик в спецовке с чемоданчиком.
— Ломайте, говорю! — голос Маргариты Павловны пробивался даже через двойную дверь. — Я собственница, я ключи потеряла! Сын внутри закрылся, может, ему плохо!
— Женщина, документы покажите, — бубнил мужик.
— Я тебе потом всё покажу! Ты видишь, я прилично одета? Я похожа на воровку? Ломай, плачу двойной тариф!
Меня накрыло холодной волной бешенства. Собственница. Конечно.
История этой квартиры была тем самым "скелетом в шкафу", который я боялась трогать годами. Мы купили её в браке, но Андрей уговорил оформить всё "на маму", чтобы, цитирую: "Налоговая не придралась к моим оборотам, Тань. Ты же знаешь, какие сейчас времена". Я тогда была беременна Даней, мозг работал на гормонах, и я верила. Верила, что мы — семья, что это просто формальность.
"Ты меня душишь", — вспомнила я записку мужа.
— Маргарита Павловна! — крикнула я через дверь, не открывая. — Уходите! Я вызову полицию!
За дверью на секунду стихло. Потом удар кулаком в дверь сотряс косяк.
— А, крыса, дома всё-таки?! — заорала свекровь так, что, наверное, слышали соседи на пятом этаже. — Открывай! Я пришла к себе домой! Мой сын ушёл, значит, и тебе тут делать нечего! Выметайся, пока я опеку не вызвала!
— Здесь прописаны мои дети! — я старалась говорить твёрдо, но голос предательски срывался. — Вы не имеете права!
— Дети — Андрюшины! А ты — никто! Мастер, сверли! Она там с любовником, наверное, закрылась! У меня сын на улице ночует из-за неё!
Звук дрели врезался в уши, как бормашина.
Я отшатнулась. Она это серьёзно. Она действительно собирается высверлить замок.
В этот момент страх исчез. Осталась только злая, ледяная ясность. Я знала, что она меня ненавидит. Знала с первого дня, когда Андрей привёл меня знакомиться, и она, оглядев мои простые джинсы, сказала: "Ну, для начала сойдёт, пока нормальную не найдёшь". Но я не думала, что она пойдёт на уголовщину.
Я побежала в спальню, схватила телефон. Руки тряслись, я дважды промахнулась по иконке вызова.
Первый звонок — в полицию.
— Дежурная часть, слушаю.
— Ломится посторонний. Вскрывают дверь. Адрес... Красноярск, улица Ленина... Я одна, мне угрожают.
— Наряд выехал. Ждите.
Я сбросила вызов и посмотрела на экран. Оставался ещё один номер. Номер, который мне дала женщина в нотариальной конторе три года назад. Женщина, которая знала про Маргариту Павловну то, чего не знал даже Андрей.
Я тогда случайно нашла старые документы в коробке из-под обуви, которую свекровь привезла нам "на хранение" во время своего ремонта. Там была дарственная. Странная дарственная, датированная 2004 годом.
Я набрала номер. Гудки шли бесконечно долго.
— Да? — хриплый, тяжёлый мужской голос.
— Валерий Игнатьевич? — выдохнула я. — Это Татьяна. Невестка Маргариты. Вы говорили... если она перейдёт черту...
— Что она сделала? — голос мгновенно стал жёстким, деловым.
— Она вскрывает мою дверь. Высверливает замок. Кричит, что будет жить здесь.
— Адрес.
Я продиктовала.
— Я рядом. Четырнадцать минут. Не открывай.
Я нажала отбой.
Звук дрели изменился. Металл поддался. Скрежет перешёл в высокий визг, а потом что-то щёлкнуло, и замок с хрустом провернулся.
— Вот так! — торжествующий вопль свекрови.
Дверь распахнулась.
На пороге стояла она. В своей любимой шубе "в пол", хотя на улице было всего плюс пять. На голове — высокая причёска, залитая лаком так, что ей можно было колоть орехи. В руках — огромный клетчатый баул, с какими в девяностые ездили челноки. Это выглядело сюрреалистично: дама в мехах и с "мечтой оккупанта" в руках.
За её спиной переминался с ноги на ногу слесарь. Он увидел меня — в фартуке, перепачканном мукой, с телефоном в руке — и его лицо вытянулось.
— Хозяйка, вы же сказали, там никого... — начал он.
— Пошёл вон! — рявкнула на него Маргарита Павловна, швырнув ему пару купюр. — Работу сделал — вали!
Она перешагнула порог. Как танк. Как завоеватель, вступающий в захваченный город.
— Ну, здравствуй, Танюша, — она растянула губы в улыбке, от которой мне захотелось перекреститься, хотя я не была особо верующей. — Что, не ждала? А я говорила: эта квартира моя. Андрюша, глупый, всё тебя жалел. А я жалеть не буду.
Она бросила баул прямо на чистый пол в прихожей. Из него вывалился край старого, засаленного халата.
— Я буду жить здесь! — заявила она, снимая сапоги. — В большой комнате. А ты с выродками своими — в маленькую. Пока не съедешь. Даю тебе три дня.
Я стояла в коридоре, прижимаясь спиной к стене, и считала секунды. Полиция едет. Валерий едет. Мне нужно просто продержаться.
— Маргарита Павловна, — мой голос был тихим, почти шёпотом. — Это незаконное проникновение. Уходите.
Она рассмеялась. Громко, картинно запрокинув голову.
— Незаконное? Милочка, ты документы видела? Квартира на мне! Я могу хоть табор цыган сюда привести! А ты здесь — никто. Приживалка. Пекла свои тортики, пока мой сын горбатился?
"Горбатился", — подумала я с горечью. Андрей последние полгода "горбатился" на диване, играя в "Танки", пока я ночами лепила фигурки из мастики, чтобы оплатить его кредит на машину. Машину, на которой он и уехал.
— Вы не будете здесь жить, — повторила я.
— Буду! — она прошла в зал, толкнув меня плечом. — И спать буду на этой кровати. А твой хлам... — она смахнула со стола вазу с сухоцветами. Ваза разлетелась на осколки. — ...твой хлам я выкину.
Она начала открывать шкафы. Вышвыривала мои вещи на пол. Свитера, платья, детские колготки — всё летело в кучу.
— Вонь какая кондитерская, — морщилась она. — Всё пропахло твоей стряпнёй. Ничего, хлоркой вымою.
Я смотрела на это и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное и тяжёлое. Не страх. Ярость.
Она унижала меня четырнадцать лет.
"Танька у нас безрукая".
"Танька из деревни, ничего не понимает".
"Зачем тебе высшее, всё равно дома сидишь".
Я терпела ради Андрея. Ради мира в семье. Ради детей, которым "нужна бабушка".
А бабушка сейчас топтала ногами детские рисунки, выпавшие из папки.
— Не смейте трогать вещи детей! — я шагнула к ней.
— А то что? — она развернулась, и в её глазах я увидела то, что раньше она скрывала за маской вежливости — чистую, незамутнённую ненависть. — Ударишь старую женщину? Давай! Я только этого и жду. Сниму побои, и ты сядешь. А детей — в детдом. Или мне под опеку, я из них людей сделаю, а не мямлей, как ты.
Она подошла ко мне вплотную. От неё пахло тяжёлыми духами "Красная Москва" и нафталином.
— Ты думала, ты самая умная? Думала, окрутила моего сына, родила ему спиногрызов, и всё, жизнь удалась? Квартиру оттяпала? Шиш тебе! — она скрутила кукиш и ткнула мне почти в лицо. — Андрюша — мягкий. А я — нет. Я эту квартиру кровью и потом зарабатывала в девяностые!
Это была ложь. Я знала правду. Ту самую правду, которую знал человек, который сейчас ехал сюда.
Я посмотрела на настенные часы. Прошло восемь минут.
— Вы её не зарабатывали, — сказала я тихо. — Вы её украли.
Маргарита Павловна замерла. Её лицо, красное от крика, вдруг посерело. Она медленно опустила руку.
— Что ты вякнула? — прошипела она.
— Я сказала, что знаю, откуда у вас деньги на "первый взнос". И знаю, почему вы так спешили оформить квартиру на себя, а не на Андрея.
Она сузила глаза.
— Ты бредишь, милочка. Психушка по тебе плачет.
— Правда? А имя "Валерий Игнатьевич Воронов" вам о чём-то говорит?
Тишина, которая повисла в комнате, была страшнее её криков. Я видела, как дёрнулся уголок её рта. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих край стола.
— Откуда... — начала она и осеклась. — Ты его не знаешь. Он умер. Он давно сдох!
— Живее всех живых, — я сделала шаг назад, ближе к входной двери. — И он очень хочет с вами пообщаться.
— Ты врёшь! — взвизгнула она. — Ты всё врёшь, маленькая дрянь!
Она схватила со стола тяжёлую керамическую статуэтку — подарок Андрея на годовщину — и замахнулась.
— Я тебя сейчас...
В этот момент в прихожей раздались тяжёлые шаги. Дверь-то была открыта. Взломана.
— Полиция! Что здесь происходит?
В комнату вошли двое сотрудников ППС. Молодые ребята, уставшие, в бронежилетах.
Маргарита Павловна мгновенно преобразилась. Статуэтка полетела на диван, а сама она схватилась за сердце и грузно осела на стул.
— Ой, сынки! Ой, спасите! — запричитала она елейным голосом страдальцы. — Невестка! Избивает! Выгоняет из собственной квартиры! Я пришла проведать внуков, а она набросилась! Посмотрите, какой погром устроила!
Она обвела рукой разбросанные ею же вещи.
Один из полицейских, сержант с цепким взглядом, посмотрел на меня, потом на сломанный замок, потом на шубу свекрови.
— Документы, граждане, — устало сказал он. — И объясните, почему дверь вскрыта механическим способом.
— Я собственница! — свекровь уже рылась в сумочке, доставая выписку из ЕГРН, которую, видимо, носила с собой как флаг. — Вот! Вот документы! А она здесь никто! Выведите её! Она мне угрожала!
Полицейский взял бумагу, посмотрел.
— Собственность оформлена на вас, — кивнул он. — А вы, гражданка? — он повернулся ко мне.
— Я здесь прописана. И мои несовершеннолетние дети. Вот паспорта, — я протянула документы, которые заранее достала из сейфа.
— Прописана она! — фыркнула свекровь. — Прописка права собственности не даёт! Я требую, чтобы она покинула помещение! Сейчас же!
— Гражданочка, тише, — осадил её сержант. — Если она прописана и проживает фактически, выселить её можно только через суд. Самоуправством заниматься нельзя. Дверь зачем ломали?
— Я ключи потеряла! Имею право!
Пока они препирались, я смотрела в окно. К подъезду подъехал чёрный внедорожник. Огромный, хищный, занимающий сразу два парковочных места.
Четырнадцать минут. Ровно.
— Маргарита Павловна, — сказала я, перебивая её поток жалоб. — Кажется, к вам гости.
— Какие ещё гости? — она злобно зыркнула на меня. — У меня нет гостей! Пусть полиция тебя выводит!
— Сержант, — я обратилась к полицейскому. — Я прошу вас задержаться ещё на минуту. Это важно. Сейчас сюда поднимется свидетель, который объяснит, почему эта женщина так боится потерять контроль над этой квартирой.
— Какой ещё свидетель? — взвизгнула свекровь, и в её голосе прорезалась настоящая паника. — Выводите её! Вы полиция или кто?!
В коридоре снова послышались шаги. Но не шарканье соседей и не топот детей. Это были тяжёлые, уверенные шаги человека, который привык, что перед ним открывают двери.
Маргарита Павловна замолчала на полуслове. Она узнала эти шаги. Двадцать лет прошло, но страх имеет отличную память.
В дверном проёме появилась фигура. Высокий мужчина, седой, но крепкий, как старый дуб. На нём было дорогое пальто, а в руке — трость с серебряным набалдашником. Но опирался он на неё не потому, что был слаб, а скорее для солидности.
Он окинул взглядом разгромленную комнату. Полицейских. Меня. И остановил взгляд на свекрови.
Маргарита Павловна вжалась в спинку стула. Её лицо стало цвета старой побелки. Губы затряслись, пытаясь сложиться в слово, но звука не было.
— Здравствуй, Рита, — сказал Валерий Игнатьевич голосом, от которого у меня самой побежали мурашки. Низким, рокочущим, спокойным. — Давно не виделись. С тех самых пор, как ты подделала мою подпись на отказе от доли, верно?
Полицейские переглянулись. Сержант положил руку на кобуру — чисто рефлекторно, чувствуя, что "бытовуха" перестаёт быть томной.
— Ты... — прохрипела свекровь. — Ты же... в тюрьме... умер...
— Вышел, — коротко бросил он. — И очень удивился, узнав, что моя квартира продана, а деньги вложены... вот в это, — он обвёл тростью стены. — И что моя бывшая жена теперь уважаемая владелица недвижимости.
Он шагнул в комнату.
— Товарищи офицеры, — обратился он к полицейским, доставая из внутреннего кармана удостоверение (я не видела какое, но сержант вытянулся в струнку). — Прошу принять заявление о мошенничестве в особо крупном размере. И подделке документов. Прямо сейчас.
Свекровь издала звук, похожий на сдувающийся шарик, и начала сползать со стула. Но не картинно, как раньше, а по-настоящему. Её ноги перестали держать.
— Нет... — прошептала она. — Это всё она... — она ткнула дрожащим пальцем в меня. — Это она подстроила!
— Она? — Валерий Игнатьевич усмехнулся. Жуткая это была усмешка. — Таню я нашёл сам. Когда узнал, кого ты выбрала следующей жертвой. Ты ведь и на сына кредит оформила, Рита? На машину, которой нет?
Я замерла. Про машину я не знала.
— Андрюша... — пролепетала свекровь. — Андрюша не виноват...
— Андрюша твой — соучастник, — отрезал Валерий. — Но с ним мы потом разберёмся. А сейчас... — он повернулся ко мне. — Татьяна, собирай детей. Тебе здесь оставаться небезопасно. Пока мы оформляем протокол.
Я смотрела на женщину, которая четырнадцать лет пила мою кровь. Которая только что собиралась вышвырнуть меня на улицу. Сейчас она сидела, ссутулившись, маленькая, жалкая, в своей нелепой шубе, и смотрела на призрак из своего прошлого, который пришёл за долгом.
Двадцать лет она жила в страхе, что он вернётся. И сегодня она сама, своими руками, вскрыла дверь, за которой её ждал этот финал.
— Я никуда не пойду, — сказала я твёрдо.
Валерий удивлённо поднял бровь. Свекровь подняла на меня мутный взгляд.
— Я никуда не пойду, — повторила я. — Это мой дом. Я за него платила. И я буду здесь жить. А вот вы, Маргарита Павловна... — я посмотрела ей прямо в глаза. — Вы сейчас отдадите ключи. И больше никогда сюда не придёте.
— Протокол, — напомнил сержант, доставая планшет. — Гражданка, ваши документы... Эй, что с ней?!
Свекровь вдруг схватилась за грудь, лицо её перекосило, и она начала заваливаться на бок. На этот раз по-настоящему.
— Скорую! — крикнул Валерий, бросаясь к ней.
Я стояла и смотрела, как рушится её империя лжи. И понимала: это только начало. Андрей ещё не знает, что его мать не просто "властная женщина", а уголовница. И что он, возможно, тоже замешан.
На полу валялся мой телефон. На экране светилось пропущенное сообщение от мужа: "Мама сейчас приедет, отдай ей ключи и не дури. Мы подаём на развод".
Я подняла телефон. И написала ответ. Два слова.
"Уже поздно".
Скорая уехала через двадцать минут. Маргариту Павловну вынесли на носилках — бледную, с кислородной маской на лице, но с цепко зажатой в руке сумочкой. Врачи сказали — гипертонический криз, подозрение на предынфарктное. Жить будет, если яд собственный не задушит.
В квартире остались трое: я, полицейские, которые лениво дописывали протокол, и Валерий Игнатьевич.
Дверь зияла вывороченным замком. Из подъезда тянуло холодом, запахом жареной капусты и чужой жизнью. Я стояла посреди разгромленного зала, обхватив себя руками, и меня била крупная дрожь. Адреналин отступал, оставляя после себя тошноту и ватные ноги.
— Выпей, — Валерий протянул мне стакан воды.
Я взяла. Зубы стукнули о стекло.
— Спасибо. Вы... правда её бывший муж?
Он усмехнулся, опираясь на трость. Теперь, когда адреналин схлынул, он выглядел старше. Усталым человеком, который долго шёл к этой точке.
— К сожалению. Двадцать лет назад, Таня, я сел. По статье, которую мне организовала Рита. А пока я сидел, она продала мою квартиру, подделав доверенность, и купила эту. На себя. Чтобы не делить.
Он оглядел стены с дорогими обоями, которые мы с Андреем клеили три года назад.
— Красиво тут у вас. Только фундамент гнилой.
Полицейские закончили писать. Сержант подошёл к нам, пряча планшет.
— Значит так. Заявление от гражданина Воронова принято. По факту проникновения и порчи имущества — тоже. Гражданка, — он кивнул мне, — дверь почините. И это... мужу позвоните. Тут сейчас семейные разборки начнутся, нам бы не хотелось по второму кругу выезжать.
Они ушли. Мы остались вдвоём в квартире с открытой дверью.
И тут я услышала звук лифта.
Он остановился на нашем этаже. Двери разъехались с тяжёлым гулом. Быстрые шаги. Торопливые, нервные. Я знала эту походку. Четырнадцать лет я узнавала её из тысячи — когда он возвращался с работы, когда приходил под утро "с совещаний".
Андрей влетел в квартиру, даже не притормозив у сломанной двери.
Он был в расстёгнутой куртке, взъерошенный, с бегающими глазами. Увидел меня. Увидел разбросанные вещи. Увидел незнакомого мужчину с тростью.
— Где мама?! — заорал он с порога, не глядя на меня. — Соседка позвонила, сказала, скорая была! Ты что с ней сделала, тварь?!
Он двинулся на меня. Сжатые кулаки, перекошенное лицо. Я видела его таким всего пару раз — когда он разбил мою машину и когда я отказалась брать третий кредит на его "стартап".
Я отступила на шаг. Спина упёрлась в подоконник. Бежать было некуда.
— Не подходи, — тихо сказала я.
— Ты убила её?! — он схватил меня за плечи и встряхнул так, что голова мотнулась. — Отвечай! Что ты ей сказала?!
— Руки, — раздался спокойный голос от стены.
Андрей замер. Он, кажется, только сейчас осознал, что в комнате есть кто-то третий. Он медленно повернул голову.
Валерий Игнатьевич не двигался. Он просто стоял, положив обе руки на набалдашник трости. Но в его позе было столько угрозы, что воздух в комнате сгустился.
— Руки убрал, — повторил он. — Быстро.
Андрей отпустил меня, словно обжёгся. Отступил.
— Ты кто такой? — он набычился, пытаясь вернуть себе уверенность. — Любовничек? А, Танька? Я так и знал! Мать в больницу загнала, а сама хахаля привела?! В моей квартире?!
— В твоей? — переспросил Валерий с интересом.
— В моей! — Андрей ударил себя в грудь. — Мать мне её подарила! Почти... Документы у неё! А эта... — он ткнул в меня пальцем. — Эта здесь никто! Пошла вон отсюда!
Я смотрела на мужа и не узнавала его.
Четырнадцать лет. Я стирала его рубашки. Я готовила ему диетические котлеты, когда у него болел желудок. Я платила его долги. Я верила, что у нас просто "трудный период".
А сейчас передо мной стоял чужой, злобный мужик, готовый растерзать меня за то, что его мамаша не смогла выкинуть меня на улицу.
— Я не уйду, Андрей, — сказала я. Голос дрожал, но внутри поднималась холодная волна спокойствия. Та самая, которая приходит, когда терять уже нечего. — И любовника у меня нет. В отличие от тебя.
Андрей осекся. Его глаза забегали.
— Чё ты несёшь? Какая любовница? Тебе лечиться надо, истеричка!
— Надо, — согласилась я. — От слепоты. Четырнадцать лет я была слепой. Но сегодня прозрела. Скажи, Андрей, а где "Тойота"? Та самая, на которую я взяла полтора миллиона два года назад? Ты сказал, она в ремонте. Полгода уже.
— В сервисе! — рявкнул он, но взгляд отвел. — Там запчасти из Японии ждут! Ты тупая, не понимаешь в машинах!
— Запчасти, — кивнул Валерий Игнатьевич. Он сделал шаг вперёд. — А документы на машину покажешь? ПТС? СТС?
— Ты вообще кто?! — взвизгнул Андрей. — Вали из моего дома! Я полицию вызову!
— Я уже вызвал, — Валерий достал из кармана сложенный лист бумаги. Развернул его. — Андрей Валерьевич... Воронов. По паспорту, кажется, так?
Андрей побледнел. Мгновенно. Словно из него выпустили всю кровь. Он уставился на мужчину, потом на трость.
— Ты... — прошептал он. — Отец?
Я ахнула. Я знала, что его отца звали Валерий, но Маргарита Павловна всегда говорила, что он "сгинул на северах". "Спился и замёрз в сугробе, туда ему и дорога".
— Живой, как видишь, — Валерий усмехнулся, но глаза оставались ледяными. — И из сугроба вылез. И узнал много интересного. Например, что мой сын — вор.
— Я не вор! — Андрей попятился. — Мама сказала, ты бросил нас! Ты алименты не платил! Эта квартира — компенсация!
— Эта квартира — вещдок, — отрезал Валерий. — По уголовному делу о мошенничестве. Рита подделала мою подпись. И ты об этом знал, Андрей. Ты ведь был совершеннолетним, когда она переписывала доли?
Андрей молчал. Его лицо покрылось красными пятнами.
— Но это ладно, — продолжил Валерий, подходя к столу. — Дела минувшие. А вот свежие новости. Татьяна спрашивала про машину.
Он положил на стол папку. Тонкую, синюю папку.
— Открой, Таня.
Я подошла. Руки не слушались. Андрей дёрнулся, чтобы перехватить папку, но Валерий поднял трость и небрежно, почти лениво, ткнул его острым концом в грудь. Андрей охнул и сел на диван.
Я открыла папку.
Внутри была выписка. Не из ГИБДД. Из Росреестра.
Договор купли-продажи. Квартира-студия. Тридцать квадратных метров. Улица Авиаторов.
Цена — один миллион шестьсот тысяч.
Дата — два года назад. Та самая неделя, когда я оформила кредит на машину.
Покупатель: Воронов Андрей Валерьевич.
И тут же — дарственная. От Воронова А.В. гражданке Смирновой Елене Сергеевне.
Елена Смирнова.
Это имя прожгло меня насквозь.
Лена. "Ленка с отдела кадров". Та самая, про которую он говорил: "Тань, ну она же страшная, как атомная война, мы просто коллеги". Та самая, которая лайкала все его фото.
— Машины нет, — сказал Валерий, глядя на сына с брезгливостью. — Он взял твои деньги, Таня. Добавил свои заначки. И купил квартиру. Своей бабе.
Мир качнулся.
Я вспомнила, как я плакала, когда банк одобрил кредит под бешеные проценты. "Андрюш, нам же платить пять лет, детей одевать не на что".
А он обнимал меня и говорил: "Танюш, это инвестиция! Я буду таксовать, я буду в доставке, мы за год закроем!"
Он не таксовал. Он ездил к Лене. В студию, купленную на мои деньги.
— Это правда? — спросила я. Голос был чужим. Скрипучим, как несмазанная петля.
Андрей поднял голову. В его глазах не было раскаяния. Был страх загнанной крысы и злоба.
— Да! — выплюнул он. — Да! Купил! Потому что она — женщина! А ты — посудомойка! Ты посмотри на себя! Вечно в муке, вечно уставшая, вечно "денег нет"! А с Леной я чувствую себя мужиком!
— Мужиком, который живёт за счёт жены? — уточнил Валерий.
— Заткнись! — заорал Андрей. — Ты мне не отец! Ты зек!
И тут он сделал ошибку. Он решил, что лучшая защита — нападение. Он вскочил с дивана, схватил ту самую вазу, которую не разбила мать, и швырнул её в меня.
— Это ты во всём виновата! Стерва!
Ваза пролетела в сантиметре от моей головы и врезалась в стену. Осколки брызнули во все стороны. Один полоснул меня по щеке. Я почувствовала тепло — кровь.
Валерий Игнатьевич действовал мгновенно. Несмотря на трость и возраст. Он сделал шаг, перехватил руку Андрея, замахнувшегося для второго удара, и резко вывернул её.
Раздался сухой хруст. И вопль.
Андрей рухнул на колени, баюкая вывернутую кисть.
— А вот это — уже статья 115, — спокойно сказал Валерий, нависая над ним. — Или 119. Угроза убийством. При свидетелях.
Он достал телефон.
— Алло, дежурная? Да, снова тот же адрес. Нападение. Телесные повреждения. Задержите наряд, пусть поднимутся.
Андрей выл, катаясь по полу.
— Ты мне руку сломал! Больной урод!
Я стояла, прижимая ладонь к щеке. Кровь текла сквозь пальцы, капала на мой фартук. Странно, но боли не было. Было только огромное, звенящее чувство освобождения.
Я смотрела на человека, с которым прожила четырнадцать лет. Которому родила двоих детей. Которого жалела.
Сейчас он ползал у моих ног, скулил и проклинал меня.
И я поняла: я его не люблю. И не ненавижу.
Он для меня умер. Как умерла та Таня, которая терпела.
— Убирайся, — сказала я.
Андрей поднял на меня мокрое от слёз и соплей лицо.
— Что?
— Убирайся отсюда. Вон. К Лене. К маме в больницу. В ад. Мне всё равно. Но чтобы через пять минут твоего духа здесь не было.
— Ты не можешь... — зашипел он. — Квартира...
— Квартира арестована, — вмешался Валерий. — Я подал ходатайство час назад. До суда здесь живёт Татьяна с детьми. А ты, сынок, идёшь на улицу. Или в СИЗО, если сейчас не исчезнешь.
Андрей кое-как поднялся. Он держал больную руку здоровой, его трясло.
— Ты пожалеешь, — прохрипел он, глядя мне в глаза. — Ты сдохнешь без меня. Кому ты нужна с двумя прицепами? Кондитерша недоделанная. Ты приползёшь.
— Ключи, — я протянула окровавленную ладонь.
Он замер. Потом с ненавистью вытащил связку из кармана и швырнул её на пол.
— Подавись!
Он выскочил в коридор, задев плечом косяк. Мы слышали, как он сбегает по лестнице, потому что лифта ждать не стал.
В квартире снова стало тихо. Только теперь это была другая тишина. Не липкая. Звенящая.
Валерий Игнатьевич тяжело опустился на стул. Он выглядел бледным. Видимо, стычка с сыном далась ему нелегко.
— Спасибо, — сказала я. Я нашла в аптечке перекись и вату, прижала к щеке.
— Не за что, — он поморщился. — Я не ради тебя это делал, Таня. Ради справедливости. И... внуков хотел увидеть.
— Они в садике и школе. Скоро придут.
— Вот и хорошо.
Он помолчал.
— Таня, ты должна знать. Рита так просто не отстанет. Она сейчас оклемается в больнице и начнёт войну. Она поднимет все связи. А Андрей... он побежит к ней. У них тандем. Тебе нужен адвокат. Хороший.
— У меня нет денег на хорошего адвоката, — честно сказала я. — Всё уходило на кредиты.
Валерий достал визитку. Простую, белую, без вензелей.
— Это мой юрист. Он уже в курсе. Он займётся квартирой. Но развод и дети — это на тебе. Ты готова?
Я посмотрела на разбитую вазу. На перевёрнутые стулья. На пятна крови на полу.
Готова ли я?
У меня нет денег. У меня двое детей. На мне висит кредит за машину, которой нет, и ипотека за квартиру, которая, оказывается, краденая. Мой муж — вор и предатель. Моя свекровь — мошенница.
Я сжала кулак. Вата окрасилась красным.
— Я готова, — сказала я. — Я их уничтожу.
В этот момент в прихожей снова раздался шорох.
Кто-то осторожно, почти бесшумно, вошёл в открытую дверь.
Я вздрогнула. Андрей вернулся? Забыл что-то?
Но это был не Андрей.
В проёме стояла молодая женщина. Яркая блондинка, в короткой курточке. Она испуганно озиралась.
— Простите... — голос у неё был тонкий, дрожащий. — Дверь открыта... А Андрей здесь?
Я узнала её. По фото в соцсетях.
Елена Смирнова. Та самая. Владелица студии на мои деньги.
Она увидела меня, мою окровавленную щёку, и попятилась.
— Я... мне Андрей сказал приехать, вещи забрать... Он трубку не берёт...
Я сделала шаг к ней. Лена пискнула.
— Вещи? — переспросила я. — Отлично. Заодно и свои заберёшь.
— Какие свои? — она хлопала нарощенными ресницами.
— Совесть, — сказала я. — И долг в полтора миллиона.
Лена Смирнова оказалась не такой уж и глупой. Увидев кровь на моей щеке, мрачного старика с тростью и мои безумные глаза, она не стала качать права.
— Какой долг? — пискнула она, прижимая к груди сумочку. — Андрюша сказал, он сам заработал...
— Андрюша ваш — безработный фантазёр, — холодно вставил Валерий Игнатьевич. — А квартира на Авиаторов куплена на средства, взятые в кредит вот этой женщиной. — Он кивнул на меня. — В браке. Без её согласия на покупку недвижимости.
Лена побледнела. Тональный крем лёг пятнами.
— Это... это подарок!
— Это неосновательное обогащение, — Валерий достал телефон. — Мы сейчас подаём иск о признании сделки недействительной. И о наложении ареста на вашу студию. А учитывая, что деньги ворованные... вы пойдёте как соучастница. Статья 159, часть 4. До десяти лет.
Лена посмотрела на меня. В её глазах я увидела не соперницу, а испуганную девчонку, которая поняла, что "успешный бизнесмен" оказался мыльным пузырём.
— Я не знала... — прошептала она. — Он сказал, что с женой не живёт, что там всё сложно...
— Убирайся, — повторила я.
Она исчезла быстрее, чем Андрей. Просто развернулась и побежала к лифту, стуча каблуками.
Дверь мы закрыли на щеколду. Валерий вызвал мастера, чтобы временно заварить замок, пока я не куплю новый.
Когда всё стихло, я села на пол в прихожей и заплакала. Не от жалости к себе. А от того, что адреналин кончился, и навалилась страшная, чугунная усталость.
Следующие полгода превратились в ад.
Если вы думаете, что после разоблачения злодеи исчезают, вы пересмотрели сериалов. В жизни они перегруппировываются и нападают снова.
Маргарита Павловна выписалась через неделю. И началась осада.
Она писала заявления в опеку: "Мать не справляется, дети живут в антисанитарии, в квартире посторонние мужчины (мой свёкор)".
Она караулила Даню у школы: "Твоя мама выгнала папу, папа теперь болеет, у него ручка сломана, а мама злая". Даня приходил домой чёрный, молчал, закрывался в комнате.
Она звонила мне по ночам с разных номеров и дышала в трубку. Или включала похоронный марш.
Андрей тоже не отставал. Он подал на раздел имущества. Требовал половину бытовой техники, машину (которой не было) и... детей.
"Я заберу их, Танька! Ты нищая, а у меня любовь и перспективы!"
Любовь, правда, дала трещину. Лена Смирнова, узнав про иск и долги, выставила "перспективного" Андрея за дверь через два дня. Теперь он жил у мамы, в той самой "двушке", которую Маргарита Павловна берегла как зеницу ока.
Но самое страшное было не это.
Самое страшное — это кредит.
Банку плевать, что муж украл деньги. Договор на мне. Полтора миллиона плюс проценты. Ежемесячный платёж — сорок две тысячи.
А я — кондитер-надомник с доходом в пятьдесят в хороший месяц.
Я перестала спать. Я пекла.
Днём я бегала по судам, собирала справки, возила детей в школу и сад.
Ночью я включала духовку.
"Наполеоны", медовики, капкейки, трайфлы. Заказов стало больше — сработало сарафанное радио, да и Валерий Игнатьевич помог, подкинул корпоративные заказы от своих старых знакомых.
Я спала по три часа. Руки были в ожогах. Под глазами залегли чёрные тени.
Я похудела на восемь килограммов. Старые джинсы висели мешком.
Однажды ночью, когда я украшала свадебный торт, на кухню вышел Даня. Ему десять. Он всё понимал, но по-своему.
— Мам, — сказал он, глядя, как я вывожу кремовые розы. — Папа звонил. Сказал, ты у нас квартиру украла. Что дедушка Валера — бандит.
У меня дрогнула рука. Роза получилась кривой.
— Папа врёт, Дань, — сказала я, не оборачиваясь.
— Он плакал, — тихо сказал сын. — Он сказал, что ему негде жить. Что бабушка Рита болеет из-за тебя.
Я отложила кондитерский мешок. Повернулась к сыну.
Как объяснить ребёнку, что его папа — не герой, а слабый, подлый человек? Как не убить в нём веру в отца и при этом защитить себя?
— Даня, — я села перед ним на корточки. — Взрослые иногда совершают плохие поступки. Папа... папа запутался. Но квартиру никто не крал. Дедушка Валера — настоящий хозяин. Бабушка Рита обманула его много лет назад. Мы просто восстанавливаем правду.
— Но папа хороший! — выкрикнул он, и в глазах заблестели слёзы. — Он меня на рыбалку водил! А ты вечно злая, вечно работаешь! Я к папе хочу!
Это был удар под дых. Сильнее, чем ваза Андрея.
Я обняла его. Он вырывался, бил меня кулачками по плечам, потом затих и заплакал.
— Я знаю, милый. Я знаю.
Мы сидели на кухне, пахло ванилью и бедой. И я понимала: суды я выиграю. А вот сына могу потерять.
Суд состоялся в ноябре.
В день заседания выпал первый снег. Грязный, мокрый, он тут же таял под ногами, превращаясь в кашу.
Андрей пришёл с мамой. У Маргариты Павловны был вид мученицы: чёрный платок, палочка (хотя бегала она резво), скорбное лицо. У Андрея — гипс на руке (хотя прошло уже полтора месяца, давно пора снять — видимо, для образа).
Нас защищал адвокат Валерия — сухой, желчный мужчина по фамилии Коган. Он не говорил лишних слов. Он просто выкладывал бумаги.
— Уважаемый суд, — говорил он скучным голосом. — Иск о признании сделки дарения квартиры по адресу Ленина, 45 недействительной. Основание — подделка подписи Воронова В.И. в 2004 году. Экспертиза прилагается.
Судья, уставшая женщина с высокой причёской, листала экспертизу.
— Ответчик, что скажете?
Маргарита Павловна всхлипнула:
— Ваша честь! Это клевета! Он бросил нас! Я одна тянула сына! Эта квартира — моя кровь! А невестка... она ведьмой стала! Окрутила старика!
— Ближе к делу, — поморщилась судья. — Подпись ваша?
— Я... я действовала в интересах семьи!
— Значит, подделывали.
Коган выложил второй козырь.
— Встречный иск о разделе долгов. Кредит в размере 1.5 млн рублей, взятый гражданкой Петровой (моя девичья фамилия, я так и не сменила), был потрачен на покупку недвижимости гражданкой Смирновой Е.С. Вот выписки со счетов. Транзакции день в день. Вот показания Смирновой, которая подтверждает: деньги дал Воронов А.В.
Андрей вскочил.
— Это подарок! Я мужчина, я имею право делать подарки!
— За счёт жены? — уточнила судья.
Это была бойня.
Маргарита Павловна кричала, что проклянет нас. Андрей пытался доказать, что я плохая мать. Валерий Игнатьевич сидел молча, опираясь на трость, и смотрел на бывшую жену с брезгливостью.
Решение вынесли через три часа.
- Сделку 2004 года признать недействительной. Квартира возвращается законному владельцу — Воронову В.И. (Маргарита Павловна завыла в голос).
- Кредит признать общим долгом супругов. Разделить 50/50. (Это была победа. Половинчатая, но победа).
- В иске Андрея о разделе детей — отказать. Место жительства — с матерью.
Когда мы вышли из зала суда, Андрей догнал меня на лестнице.
— Ты довольна? — прошипел он. — Ты довольна, тварь? Мать теперь без квартиры (та, старая, была продана, а эта — теперь Валерия). Я с долгом в 700 тысяч. Лена меня послала. Ты мне жизнь сломала!
Я остановилась. Посмотрела на него.
На нём была куртка, которую я выбирала. Шапка, которую я стирала.
Он был пустым.
— Ты сам всё сломал, Андрей, — сказала я. — Когда решил, что я — мебель. Когда украл у детей будущее ради бабы.
— Я алименты платить не буду! — крикнул он мне в спину. — Я официально безработный! Получишь копейки!
— Получу, — спокойно ответил подошедший Валерий. — Я прослежу. А не будешь платить — сядешь за злостное уклонение. Тюрьма, сынок, место не курортное. Я знаю.
Андрей сплюнул и побежал догонять мать, которая уже скандалила с приставами внизу.
Прошло два месяца.
Новый год мы встречали в той же квартире.
Юридически она теперь принадлежала Валерию Игнатьевичу. Но он оформил договор безвозмездного пользования на меня и детей.
"Живи, Таня. Пока дети не вырастут. А там посмотрим. Внукам завещаю".
Он оказался не ангелом. Жёсткий, иногда грубый старик, сломленный тюрьмой, но с каким-то стальным стержнем внутри. Он приходил по воскресеньям, приносил Маше кукол, а Дане — конструкторы. С сыном он почти не общался. "Отрезанный ломоть", — говорил он.
Цена моей свободы оказалась высокой.
Свои 750 тысяч долга я должна была выплатить. Андрей, конечно, ни копейки не платил (приставы искали его, но он бегал). Банк давил на меня, как на основного заёмщика.
Я работала.
Я устроилась официально кондитером в кофейню (спасибо портфолио в соцсетях) и продолжала брать заказы на дом.
Я спала по пять часов. Руки болели от постоянного замешивания теста.
Шрам на щеке побледнел, но остался. Тонкая белая полоска — память о вазе и о том дне.
Даня долго дулся. Но однажды, когда Андрей "забыл" прийти в воскресенье (у него снова "дела", а на самом деле — запой), сын подошёл ко мне, когда я мыла посуду, и молча обнял.
Уткнулся носом в фартук.
— Мам, ты устала?
Я вытерла мыльные руки.
— Немного, родной.
— Я вырасту и заработаю нам много денег. И мы купим дом. Свой. Без дедушки Валеры даже.
Я поцеловала его в макушку.
— Обязательно купим.
С Андреем мы развелись официально в декабре. Он не пришёл. Прислал смс: "Будь ты проклята".
Я заблокировала номер.
Маргарита Павловна пыталась судиться снова, но инсульт (настоящий, не симуляция) свалил её в январе. Теперь за ней ухаживает Андрей. Говорят, они грызутся с утра до ночи в её "хрущёвке", куда им пришлось переехать. Она пилит его за то, что упустил квартиру. Он орёт на неё за то, что испортила ему жизнь.
Идеальная пара.
Вечер 31 декабря.
Дети спят. Под ёлкой — подарки. Скромные в этом году, но желанные.
На столе — мой фирменный торт.
Я сижу на кухне, смотрю в тёмное окно. В стекле отражается женщина.
У неё уставшие глаза. У неё морщинки, которых не было год назад. У неё долг перед банком и съёмное (по сути) жильё.
Она одна.
Никто не обнимет. Никто не скажет: "Всё будет хорошо, я решу".
Всё решать мне. Платить, лечить, учить, защищать.
Страшно?
Да. До жути. Иногда я просыпаюсь ночью от паники: а вдруг не справлюсь? Вдруг заболею? Вдруг Валера передумает?
Но потом я вспоминаю тот день. Четырнадцать минут страха. И звук ломающегося замка.
И понимаю: страшнее уже не будет.
Я беру чашку с чаем. Делаю глоток.
Тихо.
Никто не орёт. Никто не требует. Никто не врёт.
Я свободна.
Я провожу пальцем по шраму на щеке.
Это не шрам. Это черта.
До и После.
В "После" трудно. Но здесь я дышу.
Я встаю и иду выключать свет. Завтра новый день. У меня заказ на три торта. Мне нужно выспаться.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
